Когда я впервые увидел этот посёлок на спутниковой карте, он выглядел как пятно: десяток серых коробок посреди белого поля, тонкая нитка лесной дороги и прямоугольник цеха у самой опушки. Названия у него не было — только номер лесопункта и координаты. Для нашего маленького канала про заброшки это был подарок.
— Северный лесопункт, — сказал Саня, глядя в монитор. — Экстрим есть, электричества нет, людей нет. Самое то.
Кира уже придумывала, как будет снимать: ночной режим, туман, общие планы посёлка. Я тогда ещё не знал, что больше всего запомню не картинку, а звук.
Дорога тянулась на север, пока лес не стал однотонной стеной. Чем дальше мы ехали, тем реже попадались следы — пара снегоходов, старые колеи. Посёлок встретил нас так, будто и правда был мёртв: обледенелые окна, провалившиеся крыши, тишина такая, что ты слышишь, как машина остывает.
Цех стоял чуть в стороне — широкое, распластанное по земле здание с зубчатой крышей. Над воротами ещё держалась металлическая вывеска: буквы облезли, но «ЛЕСОПИЛКА» читалось легко. Стекло в окнах было целым, только матовым от инея.
— Смотри, — сказала Кира. — Ветер почти нулевой. Если там ночью что-то зашуршит — это будет не ветер.
Мы вошли внутрь. Фонарик выхватил ряды станков, стальные столы, рельсы для подачи брёвен. Всё застыло, как в музейной декорации. На полу — сухая стружка, пожелтевшие обрывки газет. Запах старого дерева стоял до сих пор, хоть никого тут не было десятки лет.
У стены висела доска с гвоздиками и коричневой от времени бумагой. Записи выцветшие, но различимые: фамилии, часы выхода на смену. Внизу мелом было выведено: «Смена № 3». Колонка «Конец смены» напротив нескольких фамилий пустовала.
— Видел? — тронул меня за рукав Саня. — Как будто они до сих пор на работе.
Я пожал плечами, но взгляд оторвать было трудно. Внутри шевельнулось неприятное ощущение, как если бы тебя невидимой ниткой привязали к этим пустым клеткам.
Снимать мы начали с заходом солнца. Кира снимала общие планы улиц и цеха, я ходил с камерой по домам. Всё было обычным для заброшки: рухнувшие печи, ржавые кровати, забытые сапоги у порога. Стало темнеть быстро — тот северный сумрак, когда деревья ещё видны, но уже как тени.
Первый звук мы услышали ровно тогда, когда солнце ушло за лес.
Сначала я решил, что это лес трещит от мороза. Потом прислушался и понял: нет, ритм другой. Чёткий, металлический, знакомый по рабочим пилорамам звук — длинный рез и короткий холостой ход, как будто гигантская пила тянет доску за доской.
— Ты это слышишь? — спросила Кира, опуская камеру.
Саня прислушался. На его лице привычная бравада на секунду исчезла.
— Линия пилы, — сказал он тихо. — Только от чего? Здесь же всё обесточено.
Мы пошли к цеху. Дорога между домами была вытоптана давным-давно и снова завалена снегом, но сейчас в лучах фонаря на ней проступала новая тропа — цепочка узких следов. Не сапоги, не подошвы — как будто кто-то шёл в мягкой, давно стоптанной обуви.
— Другие сталкеры? — предположил Саня. — Могли приехать до нас.
Мне не хотелось спорить. Но чем ближе мы подходили к цеху, тем яснее становилось: звук не изнутри, а как будто издалека и совсем рядом одновременно, срывающийся в воздухе.
Подойдя к воротам, мы увидели их.
По дороге от леса туда, к цеху, шла цепочка людей. Шли не торопясь, опустив головы, не разговаривая. На плечах у каждого — по пиле: у одного — двуручная, у другого — старая «дружба», с широким полотном. Одежда — ватники, валенки, ушанки. Ничего кровавого, ничего явного. Лица — сероватые, без выражения, будто выветренные.
Фонарём мы их не освещали, смотрели из-за угла дома. Они дошли до ворот, и тогда произошло то, от чего кожа на шее у меня стянулась: ворота не открылись. Люди просто шагнули — и как дым вошли внутрь, растворившись в тёмном металле.
Звук пилы стал громче.
— Всё, я пас, — прошептал Саня. — Это не наш уровень контента.
Мы побежали к старому общежитию — единственному дому, где ещё сохранились более-менее целые окна. Там мы решили провести ночь. Дверь закрыли на засов, подперли стулом, хотя все понимали: если то, что мы видели, захочет войти, никакой стул не поможет.
Ночью мне снился шум.
Сначала я думал, что это опять ветер, потом понял — нет: пила. Я стоял у длинного стола, на котором лежали сырые бревна. Руки сами подавали их вперёд, к вращающемуся кругу. Стружка летела в лицо, запах смолы был такой сильный, что щипало глаза. Кто-то рядом кричал: «Не останавливай! План сорвём!» — и я не чувствовал ни холода, ни усталости, только странное упрямое желание дотянуть смену до конца.
Я проснулся от собственного тяжёлого дыхания. В комнате было темно, только полоска луны на полу. Пила всё ещё звенела где-то в глубине головы. Я сел и увидел свои ладони.
На коже — тонкие красные полосы, как от свежих порезов. Неглубокие, но странные: будто я провёл руками по грубой коре, а потом по металлу. Пальцы ныли, как после тяжёлой работы.
Кира сидела на своём спальном мешке, рассматривая запястья.
— У тебя тоже? — спросила она.
На её руках были такие же полосы. Саня снял перчатки — кожа на ладонях была сбита, будто он весь день таскал брёвна. Только мы точно знали: ночью из общежития никто не выходил.
Мы проверили камеры. На входную дверь мы поставили экшн-камеру — на записи всю ночь пустой двор. В комнате, где мы спали, камеры не было. И всё равно ощущение было таким, будто часть нас действительно ходила ночным посёлком, пока тела лежали тут.
— Уезжаем, — сказал Саня. — Сейчас же. До света ещё час, хватит.
Я не спорил. Вся романтика заброшки выветрилась одним махом.
Дорога обратно показалась длиннее, чем сюда. Звон пилы не отпускал. Иногда он пропадал, но стоило заснуть в машине — слышался снова, где-то под самым черепом. До города мы добрались ближе к вечеру, и только дома, под горячим душем, я почувствовал, как постепенно оттаиваю.
Но ночью всё вернулось.
Ровно в три часа я проснулся от того же звука. Не улица, не соседи — чистое, ровное «жжжж», с короткими паузами. И опять — запах стружки, будто где-то рядом режут сырое дерево. Лежал и слушал, пока звук не растворился, оставив после себя глухую тяжесть в руках.
Так продолжалось несколько дней. Я вёл себя, как обычно: монтаж, работа, переписка с подписчиками. Но в один момент поймал себя на том, что рука сама по себе делает знакомое движение, словно подаёт бревно вперёд. Я стоял на кухне с кружкой чая, а ладонь будто скользила по невидимому столу.
Тогда я сел за компьютер и начал искать всё, что мог о нашем лесопункте.
Информации было немного. В старых районных новостях писали скупо и сухо. Зимой, в конце восьмидесятых, посёлок действительно отрезало: метель перемела зимник, машина с продуктами и сменой не смогла пройти вовремя, связь легла.
Лес рубили, но жили они не в избушке с тёплой печкой, а по сменам в промздании и щелястом бараке. Отопление работало кое-как, дизель мёрз, самодельные буржуйки тянули плохо. Смену попросили «потерпеть пару суток, довести план до конца» — тогда так могли сказать, если цех собирались закрывать и нужно было выполнить норму любой ценой. Люди ночевали прямо у станков, в сырой одежде, в промёрзшем помещении, переработанные, недоспавшие, с перебоями и в еде, и в тепле. Одни потом писали, что они отравились угарным газом от печек и дизеля, другие — что просто не проснулись после ночи в сорокаградусный мороз.
В заметке, которую я нашёл, итог формулировали так:
«…бригаду обнаружили утром, сидящими у станков. Казалось, что люди просто задремали после тяжёлой смены».
Я вспомнил список фамилий на стене и пустые клетки напротив нескольких из них. То, что мы приняли за случайность, вдруг стало логичным: их смену никто так и не закрыл.
И теперь кто-то другой — мы — занял их место.
Сколько я ни убеждал себя, что это просто впечатлительность, ночные страхи, ничего не помогало. Звон пилы приходил каждую ночь, как будильник. Ладони по утрам дрожали, и в какой-то момент мне стало совсем не по себе от мысли, что однажды я, как они, не замечу, где заканчивается смена.
Тогда я решил вернуться.
Я не говорил об этом ни Сане, ни Кире. Сказал только, что нужен ещё материал для видео, и поехал один. Дорога была той же, только снег стал выше, а лес — темнее. Посёлок встретил меня молчанием. Ни следов нашей прошлой стоянки, ни каких-то новых трасс — как будто те несколько дней были простым сном.
Цех внутри не изменился. Я включил фонарь, поставил его на стол и подошёл к доске с фамилиями. Бумага от сырости пошла волной, но записи всё так же читались. Напротив нескольких строк по-прежнему пустовали клетки.
Я нашёл мел — тот самый, которым когда-то писали смены, он валялся в ящике стола. Рука дрогнула, когда я вывел: «Смена № 3 — завершена».
Потом, не зная, зачем, я вслух прочитал каждую фамилию. Обычные русские фамилии, ничего особенного. Просто люди, которых когда-то не дождались дома.
— Ваша смена закончилась, — сказал я, чувствуя себя неловко. — Вы сделали, что могли. Вас помнят.
Сказал — и сам удивился тому, насколько серьёзно это прозвучало в пустом цехе.
Звук появился не сразу. Сначала — лёгкое дрожание в воздухе, как от далёкого гудка. Потом короткий, рваный скрип — не тот, ночной, бесконечный, а короткий, как вздох. Казалось, будто где-то далеко лесопилка один раз включилась и тут же встала.
Я стоял у доски и чувствовал, как по ладоням ползёт тепло. Как если бы кто-то возвращал мне то, что взял без спроса.
Потом стало тихо. Но это была уже другая тишина — не вязкая и давящая, а обычная, зимняя, в которой слышно собственное дыхание.
На выходе из цеха я обернулся. В дверном проёме на секунду показались тени — несколько фигур в ватниках, без лиц, просто силуэты. Они стояли, повернувшись ко мне, а потом медленно развернулись и пошли в сторону леса, растворяясь в сером воздухе.
Я не побежал. Просто вышел следом, сел в машину и долго сидел, пока руки перестали дрожать.
После возвращения звон пилы не пришёл больше ни разу. Порезы на руках зажили быстро, остались только тонкие светлые полосы. Иногда я замечаю, что пальцы на секунду будто вспоминают старое движение — но это как воспоминание о сне, не больше.
Видео о том посёлке мы всё-таки выпустили. Без сенсаций, без «реальные привидения». Просто история про заброшенный лесопункт, про старые станки и людей, которые когда-то работали до изнеможения. В конце я оставил кадр доски со списком фамилий. Пустые клетки были уже заполнены — мелом, криво, но разборчиво.
В комментариях писали по-разному: кто-то смеялся, кто-то делился своими историями про север. Никто, разумеется, не слышал того звона, что слышал я.
Но каждый раз, когда я монтирую новые ролики и клацаю мышкой, мне почему-то вспоминается цех, пустой посёлок и тихий северный лес. И мысль о том, что смену нужно не только отработать, но и закрыть, — теперь сопровождает меня всегда.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
#страшныеистории #мистика #ужасы #заброшки