Летние страхи в Березовой роще
Глава 1. Стакан самогона и первая история
Воздух в Березовой роще был густым и сладким, пахлым мёдом, полынью и влажной землёй. С противоположной стороны оврага, за старой покосившейся оградой, темнели силуэты крестов Трубчевского кладбища. Мы сидели кольцом на брошенных у корней бревнах и старых одеялах. В центре, на обтрепанном пледы, стояла глиняная поллитровка с деревенским самогоном, прозрачным, как слеза. Передавая по кругу тяжелый стакан, из которого каждый отхлебывал по глотку обжигающей жидкости, мы чувствовали, как обычный мир отступает, уступая место миру теней и шепотов.
Первым, как всегда, вызвался Винт. Он был коренастым, с упрямым взглядом, и его словам верили безоговорочно.
— Ладно, — хрипло начал он, приняв стакан от Тани Сусановой. — Мой дед, охотник был. Рассказывал, а потом я и сам видел. В лесу за Кулачёнковой горкой, есть такая старая ель, поваленная бурей. Под ней — лаз в землю. Как будто нора. Дед говорил: «Туда нельзя. Там Боровик живёт».
Мы переглянулись. Все знали детские страшилки про лешего, но тон Винта был нешуточным.
— Боровик этот — не человек и не зверь. Он как столб чёрный, мохнатый, а вместо лица — только бельма, и рот до ушей. Он сидит в той норе и стонет. Стонет так, что по лесу эхо катится. Но стон его не просто звук. Он вытягивает из тебя душу. Подойдешь близко — и накатит такая тоска, что руки сами на себя поднимешь. Дед говорил, один мужик из-за этого стона в петлю ушел у себя в сенях. А я... я прошлым летом ходил туда за грибами. Слышал. Сначала думал, ветер. Потом прислушался... Как будто тебя за живое нутро дергают этим стоном. Я бежать бросил, корзину побросал. Больше туда не хожу.
В роще стало тихо. Даже сверчки за оврагом смолкли. Казалось, из-за спины доносится чей-то тихий, протяжный вздох.
Глава 2. Палит и Ведьма с Минёровой горки
Стакан перешел к Палит. Девушка она была не из робких, но сейчас ее пальцы нервно теребили край кофты.
— А у меня про тётку Мотрю, — начала она, и голос её дрогнул. — Которая на отшибе, у Минёровой горки, живет. Все её знают. Говорят, травница. Мама меня к ней прошлой осенью послала, от простуды зелье взять. Захожу, а у неё в горнице темно, только лампадка трепещет. И пахнет... сушёной мятой, да чем-то ещё, кислым, как уксус.
Палит сделала глоток самогона, поморщилась.
— Сидит она, старая, вся в морщинах, и смотрит на меня так, будто насквозь видит. Подала мне склянку, а потом взяла мою руку, развернула ладонью вверх и водит по ней своим костлявым пальцем. И шепчет: «Три раза перейдешь дорогу похоронной процессии, на третий раз покойник за тобой придет». А я... я как раз неделей раньше, когда к бабке шла, обогнала похороны. Два раза. Один раз тут, в деревне, другой — на выезде.
Она замолчала, вглядываясь в темноту между деревьями.
— И вот, в эту же ночь, мне снится сон. Стою я на дороге, а навстречу мне те самые похороны идут. Гроб несут открытый. Я с дороги в сторону сойти хочу, а не могу, ноги как будто свинцом налиты. И вот подходят они ко мне, и я вижу... в гробу лежу я сама. А тётка Мотря стоит рядом с процессией и ухмыляется. Я проснулась в холодном поту. И с тех пор, как только смеркается, мне кажется, что за окном кто-то стоит. Высокий, в чёрном. И ждёт, когда я в третий раз дорогу перейду.
Все невольно посмотрели в сторону тёмного провала, где была дорога на кладбище.
Глава 3. Жарик и Кукла из бабушкиного сундука
Жарик, обычно весельчак и балагур, сейчас был серьезен. Он взял стакан и долго молчал.
— Вы все про леса да про деревни. А у меня в доме страшно было. — Он глубоко вздохнул. — У бабки на чердаке старый сундук стоит, забит тряпьём. Я как-то полез за старыми журналами и нашел на дне куклу. Тряпичную, старую-престарую. Лицо вышито, а вместо глаз — две пуговицы, черные, блестящие. Одежда на ней, как наш саван. Я её от нечего делать взял, поставил на комод в своей комнате.
Он помолчал, собираясь с мыслями.
— В первую же ночь мне почудилось, что кто-то ходит по комнате. Мелкими шажками. Я свет включил — никого. Утром смотрю — кукла лежит на полу. Я подумал, упала. Поставил обратно. На следующую ночь... я проснулся от того, что кто-то дышит прямо у меня над ухом. Поворачиваю голову... а она, эта кукла, лежит на подушке рядом. И её тряпичное лицо повернуто ко мне. А пуговицы-глаза будто впились.
Жарик нервно сглотнул.
— Я её швырнул обратно в сундук, крышку захлопнул, гвоздём приколотил. И вроде всё утихло. Но через пару дней бабка спрашивает: «Ты что, по ночам в моей комнате сидишь?» А я нет. Оказалось, она просыпается и видит — на стуле в углу кто-то сидит. Невысокий, темный. Как ребенок. И тихо-тихо смеётся.
По спине у всех пробежали мурашки. Юрик Талькин, сидевший рядом, невольно отодвинулся от Жарика.
Глава 4. Немая клятва и общая тень
Истории лились рекой, одна страшнее другой. Колян Лавошников рассказывал про «белую женщину» у реки, которая чешет гребнем длинные волосы и зовёт по имени. Людка и Танька Сусановы, перебивая друг друга, поведали, как видели в окно старого заброшенного дома напротив горящие свечи, хотя дом был пуст десятилетия.
Самогон в поллитровке таял. Ночь сгущалась, и луна, выглянув из-за туч, отбрасывала длинные, корявые тени от берёз. Они становились похожи на скрюченные пальцы, тянущиеся к нашей компании.
Вдруг Васька Жадный, который всю ночь отмалчивался и только жадно поглядывал на стакан, резко встал.
— Всё это ерунда! — выкрикнул он с неестественной ноткой истерики в голосе. — Выдумали тут! Я пойду.
Все замерли. Идти ему было мимо кладбища.
— Вась, не надо, — тихо сказал Саня Ермак. — Посиди.
— А чего бояться-то? Призраков? — Васька фальшиво рассмеялся. — Их нет!
Он сделал несколько шагов в сторону оврага и вдруг замер. Мы все увидели это одновременно. Из-за ствола самой старой, разлапистой берёзы на краю рощи вышла... тень. Не такая, как от деревьев. Она была гуще, плотнее и двигалась не от света, а сама по себе. Бесформенная масса на мгновение застыла, а затем поползла в нашу сторону.
Васька отшатнулся и с тихим всхлипом повалился на землю. Мы все вжались в землю, не в силах пошевелиться. Тень медленно проползла между нами, не касаясь, но от неё веяло таким леденящим душу холодом и безысходностью, что захватывало дух. Она достигла центра нашего круга, на секунду остановилась на пледе, где стояла бутылка, и затем растаяла в темноте по ту сторону рощи, в направлении кладбища.
Ветерок донёс до нас слабый, едва уловимый звук — то ли вздох, то ли стон.
Молчание длилось вечность. Первым нарушил его Винт, его голос был чужим и прерывистым:
— Это... Боровик. Его стон.
Больше в ту ночь никто не проронил ни слова. Мы, не сговариваясь, встали и, подхватив дрожащего Ваську, побрели прочь из рощи. Оглянувшись на прощание, я увидел, что стакан, из которого мы пили, лежал на пледе опрокинутый, а по его глиняному боку шла трещина.
Страшные истории закончились. Но все мы поняли, что в эту ночь рассказали самую страшную из них — свою собственную. И главный её герой только вышел на сцену.
НЕ забудь поставить лайк и подпишись. Поддержи канал донатом. Всем добра!
