Узнавать прошлое родного города лучше всего из воспоминаний бакинцев. Не из работ историков или писателей, которые находятся под идеологическим или коммерческим давлением, а из рассказов людей, не обремененных сторонним влиянием. Особенно когда воспоминания детские.
Как бы странно это ни звучало (с таким вступлением), автор строк ниже — достаточно известный писатель и журналист, автор ряда пьес и сценариев для художественных и документальных фильмов, член Союза кинематографистов и Союза журналистов Российской Федерации, родившийся в Баку в 1931 году, Павел Павлович Демидов.
Вот только «вспомнил» он о Баку не в какой-то книге или журнальной статье, а рассказал о городе в ходе беседы за полтора месяца до своей смерти на 88-м году жизни.
Обратите внимание, как много в своем рассказе Павел Павлович уделил места бакинским похоронным процессиям. То ли уже знал, что его ожидает, то ли предчувствовал.
Забыл отметить, что последние годы своей жизни Демидов был главным редактором православного журнала «Лампада» московского храма иконы Божией Матери «Знамение» в Ховрине.
Бакинский ежегодный ритуал
Мне довелось прожить детство и юность между двумя удивительными мирами — солнечным, шумным Баку, где я появился на свет и жил до четырнадцати лет, и Одессой, подарившей мне школьные годы, мореходку, институт и даже супругу. Часто спрашивал себя: почему именно эти города казались мне великими? Одесса, конечно, давно уже стала именем нарицательным — о ней писали, спорили, пели. А вот Баку, хоть и не столь воспетый, достоин не меньшей любви и благодарности.
До войны у бакинцев можно было многому поучиться. Прежде всего — искусству жить в мире и согласии. Азербайджанцы, армяне, татары, горские и ашкеназские евреи, немцы, русские… Не то чтобы они были одной семьёй — они были многими семьями, переплетёнными так тесно, что никто не мог с уверенностью сказать, где в этом многоцветном полотне заканчивался один род и начинался другой. Дни рождения, юбилеи, любые маленькие и большие праздники отмечались сообща: или в длинном коридоре на весь дом, или во дворе, где сдвигались столы, а соседи приносили всё, чем были богаты.
Но у Баку была своя особенная «фишка», и в нашем доме на Чадровой она проявлялась ежегодно. Общим праздником невольно становился… мор клопов. Вместо столов двор заполняли кроватями и диванами. Вёдра кипятка бурлили в огромных кастрюлях, и весь дом, забыв мелкие дрязги, становился единым фронтом борьбы с этим маленьким, но ужасно живучим врагом. Запомнилось ощущение: будто ты — маленькая, но важная часть большого дела. И только много лет спустя я понял: ничто не объединяет людей так прочно, как общий враг. Даже если этот враг размером с ноготок.
Помню, как однажды, уже после очередного «победного сезона», к нам нагрянул обыск. Лейтенант в изношенной гимнастёрке раскрыл том сочинений вождя, отряхнул россыпь пергаментных насекомых и, скривившись, произнёс куда-то в пространство:
— Сволочи… Даже товарища Ленина использовали.
Процессии, которых мы ждали в Баку
Похороны в Баку — зрелище, которое мы, мальчишки, воспринимали как таинство и театр одновременно. Стоило во дворе услышать медные, тяжёлые ноты духового оркестра — чаще всего «Траурного марша» Шопена — как мы бросали всё: игрушки, учебники, домашнюю работу. Через несколько секунд мы уже стояли возле ворот и, заметив процесссию, мчались к ней во весь дух.
Шествие всегда имело строгий порядок. Впереди — люди, которым доверено нести знаки заслуг покойного. Иногда это были значки ГТО или «Ворошиловского стрелка», очень редко — медаль «За трудовые заслуги». А если случалось увидеть орден — это был уже высший разряд события. Тогда мы толкали друг друга локтями и шептали: «Зырь, смотри!». А когда заслуг не было — несли рамки с грамотами. Я однажды видел даже благодарность от домоуправления за посаженное деревцо.
Оркестр, который шел следом, был сборным. Жить одним лишь похоронным ремеслом музыканты не могли. Днём они играли на свадьбах, вечерах, танцплощадках — иногда сталкиваясь с национальными тонкостями. Азербайджанцы предпочитали зурну и тар, евреи — скрипку, немцы — губную гармошку, грузины и армяне — свои инструменты. А вот если свадьба была русской или смешанной — тут уж медные духовые гремели во всю мощь.
Гроб везли в пролетке на паре рыжих гнедых. Мы шли рядом, заворожённо всматриваясь в лицо усопшего. Не то чтобы мы понимали смысл происходящего — скорее чувствовали неизъяснимую притягательность таинства смерти. Но до настоящего понимания было далеко — нужно было ещё вырасти.
Родные, друзья, соседи, сослуживцы образовывали растущий хвост процессии. Особенно выделялись плакальщицы — их приглашали в зависимости от традиций семьи. На русских похоронах их не бывало, а вот у других народов — да, и шли они сразу вслед за гробом.
Личных потерь тогда у меня в Баку не случалось — они настигнут позже, на Камчатке и в Москве. Но впервые чувство реальной близости смерти я ощутил, когда умерла Анна Львовна — мама тёти Брони. Я видел её на носилках, с головой, прикрытой простынёй. На похороны меня не взяли — слишком мал. Но это была другая боль, не похожая на таинственный интерес к чужим погребальным процессиям. Анна Львовна была первой, кто назвал меня «Майне либе пунэм» — «моё любимое личико», подарив мне имя Пуня, которое стало моим на всю жизнь для близких людей.
Исчезнувший бакинский дед и московские тени
Первые настоящие потери в моей жизни пришли иначе — тихо и необъяснимо. Дед Баги исчез. Просто перестал быть. Не умер, не заболел — его больше не было. А я, ребёнок, не задавал вопросов. Наоборот, стал чаще бывать у мамы-бабушки Поли на Коммунистической улице. Она пекла чудесные пирожки с картошкой, делала тряпичных кукол, и дом её был для меня источником уютного счастья.
Когда я спросил, куда делся дедушка, мне ответили лишь: «Уехал». И меня этот ответ вполне устроил.
Гораздо позже, уже взрослым, я узнал от матери, что случился скандал — мама поссорилась с отцом, и тот запретил Поле видеться с дочерью и внуком. Но тогда я знал лишь одно: жизнь вроде бы улучшилась, хотя никто не произносил это вслух.
Запомнилось, как заезжая к маме-бабушке, я однажды спросил:
— А когда мы снова поедем в Москву?
Она вздохнула:
— Больше никогда, Пунечка. Нет для нас уже той Москвы… Нам бы здесь остаться.
Бакинцы до войны любили Москву так же горячо, как любили собственный город. Слово «Москва» произносилось почти как заклинание. Но и в нашей семье это было особенное чувство: дед Баги был знаком со многими высокими чинами — дружил с людьми, чьи имена потом войдут в учебники.
Я помнил лишь яркие детские фрагменты: как тётя Зина Орджоникидзе угощала нас зелёными щами, как я, нарушив запрет, проглотил яйцо, и как оно выскочило изо рта после маминых пальцев. Или как мы играли в мяч на веранде и случайно разнесли своим мячом мороженое по всему столу — и взрослые, сплошь «шишки», хохотали.
Однажды в Кремле я стал свидетелем странной сцены. Мы сидели в ожидании пропуска, когда у дверей появились два офицера. Они подняли ладонь: ждать. В комнате повисла тяжёлая тишина. За матовыми стёклами двери скользнула тень. И только когда она исчезла, офицеры тихо сказали нам: «Проходите». Я не понял, кто это был. Но липкий страх остался во мне на всю жизнь.
Судьба Баги даи и «вновь открывшиеся обстоятельства»
Дед Баги имел в Баку прочное положение, но отношения с Мирджафаром Багировым испортились. И испортились, как тогда думали, из-за пустяка. Однажды Багиров, уходя из нашего дома, бросил взгляд на портрет Нариманова и саркастически спросил: «Дружишь?» Дед спокойно ответил: «Подарок». На что Багиров, блеснув пенсне, заметил: «А мой не хочешь повесить?». Потом рассмеялся: «Шучу. Два друга ни к чему». А когда дверь за ним закрылась, мама-бабушка сказала тихо: «Завистливый ишак…» Дед возразил: «Нет, Поля. Ишаки обид не помнят».
Документ, который хранится у меня до сих пор, объясняет, куда в тот день «уехал» дед. Это справка Военной Коллегии ВС СССР от 1956 года: приговор 1937-го отменён за отсутствием состава преступления. Формулировка короткая, холодная — как выстрел, которым его когда-то убили.
Когда моя мама, Нигяр, спустя годы читала его дело в Москве, майор, наблюдавший за этим, сказал только:
— Особая тройка скакала быстро.
Она спросила: «И это всё?». Папка была тонкой, как школьная тетрадь. На листе, где стояла подпись деда, она заметила тёмные точки. Майор долго молчал, а затем тихо произнёс:
— Из-под ногтей…
Так завершилась судьба человека, который честно служил делу, что потом оказалось кривым. Его убили свои же. А потом свои же признали невиновным — только уже другие «свои», другого времени. А формулировка «вновь открывшиеся обстоятельства» так и осталась загадкой: что именно открыли, если всё было ясно с самого начала?
Когда я возвращаюсь мыслями в тот давний Баку — пёстрый, шумный, добрый и суровый одновременно — мне кажется, что все эти истории жили во мне всегда. Они не нуждаются в доказательствах, документах или фотографиях. Город сам стал их хранителем. Его дворы, коридоры, узкие улочки и широкие проспекты помнят больше, чем мы способны унести с собой.
Со временем каждый из нас уходит — кто тихо, кто внезапно, кто вообще без объяснений, как исчезнувший Баги даи. Но остаётся невидимая нить, связывающая поколения: запахи дворов, голоса соседей, утренние ритуалы, детские страхи, обрывки музыки из похоронных процессий. Всё это — не просто фон детства. Это и есть тот настоящий Баку, который не вписывается ни в путеводители, ни в энциклопедии.