Элиста. Лето. Шесть утра, а солнце уже печёт макушку. Я, в ночнушке, с куклой под мышкой, терпеливо жмусь на крылечке. Жду, когда бабушка подметёт двор, брызнет из ведра той самой едкой, пахучей водой, чтобы мухи до полудня не докучали.
Потом переоденет меня, накормит горячей кашей, и мы пойдём поливать огород. А там моё любимое развлечение: ловля медведок. Целая наука для ребёнка . Ухватить её так, чтобы клешнями за палец не цапнула, и бросить в курятник, на радость курам.
Вот такие у нас были забавы.
— Бабуль, — говорю я, отмахиваясь от назойливой утренней мухи, — расскажи ещё чего-нибудь.
Бабушка на мгновение замирает, опершись на метлу, и смотрит куда-то в сторону степи, будто ловит оттуда ниточку давнего рассказа.
— Ну, что тебе рассказать?.. Это моя бабушка сказывала. Было это в селе Камызяк, что на протоке Волги. Люди там жили за счёт рыбы, которой видимо-невидимо. Село то и прозвали — Золотое дно.
Жила там семья Кузьминовых. Глава, Прокофий, был суровым и богатым. В селе его побаивались. Мог, если что не по нём, большие неприятности устроить. Была у него дочка, Аграфена. Девка неказистая, а нрав , что острый нож. Людей сторонилась, слыла нелюдимой.
По соседству с ними проживал вдовец Ефим с сыном, Степаном. Пока дети маленькие были, жили дружно. А как подросли , влюбилась Аграфена в Степана. Да только он глаз не сводил с Марфы, девушки из бедной семьи. Уж и сватов к ней собрался слать.
Прослышал об этом Прокофий, пришёл к Ефиму и говорит напрямую:
— Пусть Степан на моей Аграфене женится. А не то… плохо вам всем будет.
Жалко ему свою дочку, что изводила она его своими горькими слезами.
А Степан ни в какую.
— Не нужно мне приданое Аграфены, — твердит, — одна Марфа мне нужна.
Но вот, спустя немного времени, скрутила Степана неведомая хворь. Ни стоять, ни сидеть не может. Да ещё и сети их на затоне стали рваться ровно, будто ножом их резали. А новая лодка у причала дала течь и затонула.
Тут сама Аграфена свой нрав показала. Пришла к Ефиму и говорит тихо, но твёрдо:
— Пусть Степан на мне женится. Я его от хвори вылечу, и отец лодку вам новую подарит, и одно из своих рыбных мест отдаст.
Ефим помыкался . Сыну и лекарь из города не помог, да и работать стало не на чем. Уговорил он Степана, сердце надорвав.
И правда , только тот на палец Аграфене обручальное кольцо надел, Степан наутро будто заново родился. И дела у Ефима пошли в гору.
Но недолго счастье длилось.
Через полгода слегла от неведомой болезни Марфа и вскорости умерла. А Степан на жену косился, как на чужачку, а по ночам стонал. Потом и вовсе с ума сошёл, кричал, что по нему «гады ползают».
А перед самой смертью прошептал отцу:
— Она… в подполе… голос…
Горе Ефима не было предела. Пошёл он тогда в полицию и всё рассказал.
Медики, что осматривали Степана, дали заключение: скончался от истощения. Признаков известных болезней не обнаружено. Тело покрыто струпьями, похожими на ожоги от крапивы.
Когда жандармы пришли с обыском в дом Прокофия, они нашли в подполе куклу, свёрнутую из речной тины и воска, с воткнутой в грудь иглой. Кукла была обмотана волосами Степана.
Рядом кошель с волчьей шерстью, ржавыми гвоздями и высушенной лягушачьей кожей.
А в спальне Аграфены, под половицей, зашитый в холст «отвод»: прядь волос Марфы, записка кровью «Чтоб ты иссохла, как сия трава», и три зерна полыни.
Громкое тогда дело было. Приговорили Аграфену в дом умалишённых. Прокофия в Сибирь на поселение. Вещественные доказательства велели сжечь на соляном озере с чтением молитв.
Да только…
В ночь после суда Аграфена в камере кричала:
— Он придёт за мной! С рогами!
Наутро нашли её мёртвой.
На стене след, будто от мокрой птичьей лапы.
Врач причину смерти так и не установил.
Бабушка замолкает и снова принимается мести, сметая невидимую пыль с прошлого.
— Вот, внучка, что значит зло людям делать. И сама сгинула, и народу сколько сгубила. Запомни: от добра добро рождается, а от зла одна лишь пустота да пепел.
А я сижу и смотрю на ползущую по земле медведку.
И почему-то кажется, что клешни у неё совсем как маленькие, острые ножницы.
Вот она, копошится в пыли, слепая и упрямая, ищет, куда бы спрятаться от солнца. А у меня в голове вертится бабушкина история.
Эта медведка — она ведь никому зла не желает. Просто живёт, как умеет. Рубит корешки, потому что такова её природа. И её клешни , они для земли, для выживания.
И Аграфена…
Может, и она была как эта медведка? Слепая в своей любви, упрямая, не видящая ничего вокруг.
Только клешни её были не для земли, а для человеческих душ.
И в конце концов она перерубила ту самую невидимую ниточку, на которой держалась её собственная жизнь.
Но в голове так и остаётся эта мысль:
самые страшные ножницы — те, что не порезать могут, а душу иссушить.
И они не ржавеют.