Вавилонский озноб
Эти боли…. Эти боли в животе…. Кажется, они тонкими железными иглами поднимаются из желудка и вонзаются в мозг. И уже нет мыслей. Только страх и боль. Страх и боль.
И сердце…. Сердце останавливается, два-три удара, и снова останавливается, два-три-четыре удара, и снова….
Мне страшно. Жуткий, липкий страх жгутом скручивает всё тело, поглощает разум. Я, Александр Великий, который не боялся идти в атаку впереди своей конницы, при имени которого трепетали могучие враги, холодею от ужаса. Руки и ноги мелко дрожат под ворохом одеял и звериных шкур. Знойный вавилонский июнь, насквозь пронизанный беспощадным Солнцем, кажется мне холоднее зимних Альп. В моих покоях день и ночь горит камин. Но ничто не может подавить мерзкий внутренний озноб. Ночами я просыпаюсь от стука собственных зубов.
Ни промывания желудка, ни снадобья месопотамских лекарей не помогают вот уже больше недели. Мои мучительные стоны, кажется, застыли тяжелым сгустком под высокими сводами дворца.
Как я устал!
От этих изнурительных болей уже плохо представляю себе, что происходит вокруг. Кто-то приходит, что-то делает, говорит…. Я ничего уже не могу понять. Только чувствую боль. Боль и страх. Лишь маленький огонёк надежды ещё теплился где-то далеко в глубине моего могучего организма 32-летнего мужчины, воина. «Всё пройдёт!», - говорю я себе, закусив губы. Спасает только временное забытьё, когда бредовые сны мешаются с действительностью. Видения иногда бывают очень яркими, и я путаюсь: сны ли это, воспоминания или реальные действия в реальном времени….
…Царский дворец в Эге благоухает. Украшенный цветами и опрысканный благовониями, он похож на обиталище богов Олимпа, опустившееся на землю Македонии.
На всех углах играют музыканты: свирели и бубны, арфы и лютни, тимпаны, барабаны и дудки весело восхваляют непобедимого царя Филиппа Македонского и его прекрасную невесту Клеопатру, такую же македонянку, как и он, как и они сами. Самые смелые горожане распевают сальные стишки о пяти старых жёнах храброго завоевателя, избегая имени лишь шестой - Олимпиады, чей сын Александр стал славой и гордостью Македонии. В сравнении с другими детьми Филиппа, младший превзошёл всех по таланту и храбрости, сравнимой только с талантом и храбростью его отца.
Когда-то подросший сын дерзко спросил его про других детей от разных женщин, и тот ответил: «Это чтобы ты, видя стольких соискателей царства, был хорош и добр, и был обязан властью не мне, а себе самому». Наследник запомнил урок.
Сам 19-летний Александр возлежит на широком диване-лектусе в просторном пиршественном зале, наполненном гулом восторженных восклицаний во славу Филиппа II. Слуги бегают между всеми лежанками с амфорами вина, не поспевая подливать многочисленным гостям. Другие разносят яства и воду.
На столике перед Александром, источая тонкий аромат, стоит миска с мясом молодого козлёнка, сваренного в козьем же молоке, приправленная медовыми ягодами винограда и солёными оливками. Рядом, снежною вершиною Олимпа, стоит тарелка со сладким рисовым пудингом, из которого празднично поблёскивали кусочки кураги, изюма, апельсинов, дыни… Винная чаша не пустеет.
Царь Филипп уже изрядно пьян. Его ложе - на небольшом возвышении, и он ревниво глядит одним здоровым глазом на своих гостей, благосклонно воспринимая хвалебные возгласы. Второй его глаз остался на поле боя под Мефоной, выбитый греческой стрелой. Все тогда ждали, что, оправившись, Филипп сожжёт город вместе с его жителями. Но он показал себя милосердным к побеждённым. Уцелевшим гражданам Мефоны было позволено покинуть свои дома, взяв с собой лишь один предмет одежды. Сам же город воины всё же сровняли с землёй, которую победитель роздал своим македонянам. На пирах вино ему не разбавляют.
Рядом, на полу, сидит его верный телохранитель, спутник во всех битвах – Павсаний. Не раз он согревал царя своим юным телом в холодных походных шатрах. Вот и сейчас, в день свадьбы царя, он положил руку на его раненое бедро, зорко следит за приближающимися слугами и гостями: нет ли у кого под хитоном кинжала или нечестивых мыслей.
- А, что скажешь ты, Антипатр?! – мотнул кучерявой полуседой головой Филипп в сторону лежанки недалеко от Александра. – Все знают: я сплю спокойно, только, когда ты не спишь.
Поднялся высокий мужчина, под стать самому Филиппу и по росту, и по могучему сложению. Только волосы его совсем седы, да борозды морщин выдают преклонный возраст. Спокойный взгляд. Уверенные движения.
- Мудрый царь! Благодарю тебя за то, что обратил свой взор на преданного слугу своего, - начал он почтительную речь. – Ещё совсем мальчишкой стал я служить твоему отцу, ещё в Пелле, в старом дворце, где родился твой сын Александр. Но ты построил новый дворец. Более величественный, равный твоему могуществу, храбрости и силе….
- …И богатству, добавь! – воскликнул, перебивая, Филипп.
- И несметному богатству, - согласно склонил голову Антипатр. – И всё же главное богатство здесь – ты, твой талант полководца и управителя. Твой талант наставника и отца. Вся Македония и завоёванная ею Греция, и покорённая Персия склоняются перед мудростью того, кто сумел не только сам завоевать полмира, но и взрастить такого сына, которого уже стали называть Александр Великий.
При этих словах глаз Филиппа недобро блеснул, но он сдержался, слушая дальше.
- Шестнадцатилетним мальчишкой ты посадил его на коня рядом с собой и отправил в бой. Битва при Херонее вошла в историю, как пример стойкости, мужества и боевой выучки твоей фаланги, и тут нельзя не восхвалить твою военную науку, переданную Александру. Благодаря сокрушающей атаке кавалерии во главе с ним, греки, имея численный перевес, не смогли устоять. Да не увянет вовеки слава династии Аргеадов, рода Македонского! И в новом дворце продлится твой славный род, о, царь!
Старческая рука подняла в приветственном тосте большую золотую чашу, усыпанную разноцветными камнями. Часть красного вина выплеснулась на белый рукав хитона, расшитого золочёными нитями.
- А, верный Антипатр! И у тебя тоже руки в крови! – захохотал, тыча в слугу пальцем хмельной Филипп. – Эй, все вокруг! – загремел его зычный бас. – Пейте смело! Нам ничего не грозит, пока Антипатр трезв!
«Подозрительно трезв, - подумал он про себя. – Да ещё и восхваляет этого мальчишку, который спит и видит себя на моём троне».
- За царя!
- За Филиппа!
- За солнце Македонии!
- За покорителя мира!
Хор голосов слился с перезвоном чаш и праздничных кубков. Музыканты ударили в литавры. Праздник рвался к небесам.
- А, где же наш всезнайка Аристотель? – вдруг спросил Филипп, обводя взглядом бурлящий гостями зал.
- Эй, Аристотель! – громко крикнул Павсаний, предваряя желание господина.
Откуда-то из глубины зала прибежал маленький человечек на тонких кривеньких ножках, с маленькой плешивой головой и коротко стриженой бородкой, но одетый в короткую пурпурную тогу, в сверкающие сандалии, пальцы его рук были унизаны массивными перстнями.
- Я здесь, мой цаль, пелед твоим оллиным взолом! – картинно вскинул руку, одновременно склонив голову, Аристотель. Он не выговаривал букву Р, за что получал вечные насмешки от «Александла». Его маленькие, узко посаженные глазки словно впились в единственный глаз Филиппа.
- И, где же твои хвалебные речи, сын лекаря македонских царей, ставший рядом с владыками?
- Повелитель! Как скопившиеся льды на велшинах весенних гол готовы хлынуть булным потоком, так чувства в душе моей готовы вылваться огненным вихлем похвалы тому, кто освободил македонян и их блатьев от эллинского и пелсидского ига. Твои великие деяния, о, Филипп, словно Солнце стоят в центле милоздания, и всё человечество клутится воклуг них. О твоих великих подвигах слагают легенды и песни, они воспеты поэтами всех стлан и налодов. Твоё огломное селдце мыслит ясно и видит далеко, а мощный мозг вылабатывает самую чистую кловь, необходимую для его охлаждения. И потому власть твоя, цалство твоё будут, словно Вселенная – без клая и конца, и станет ласшиляться вечно и бесконечно.
- О! Я поставлю на колени не только всю Европу, но и всю Азию! – вдохновлённый речами учёного, воскликнул царь-полководец.
- Да, о, великий! Сегодня твоею плавою лукой в славных завоеваниях стал Александл. Этот юноша не годится для лекций по политологии, потому что не лазбилается в плактических делах жизни, из котолых политика челпает свои пледпосылки и соделжание, но он голдо и смело несёт меч своего великого отца, завоёвывая новые земли во славу нашей любимой лодины - Македонии.
Зоркий глаз учёного чутко уловил недовольное движение лица Филиппа при упоминании сына его Александра. И он тут же продолжил свою речь, чуть сгладив уже сказанное:
- Но нет большей мудлости, чем смотлеть в будущее сквозь влемя и плостланство. Этим в веках плославлен цаль Филипп. И потому мы сегодня соблались на пилу в честь его пышной свадьбы, которая станет судьбоносной для всего мила. Ведь Клеопатла – не только плекласна, как утленняя заля, но и близка своим лодом к сыновьям самого Ахиллеса. И она явит милу длугого, лучшего, наследника, котолый пойдёт дальше всех сыновей боголавного жениха. И понесёт его имя дальше, хранимый богами и почитаемый людьми….
- Лишь бы этот наследник не унаследовал слабоумия от беспробудного пьянства папаши, - раздался насмешливый голос Александра. – Наследник пьяной ночи….
- Да он затмит тебя по уму, славе и величию! Это будет законный наследник македонян, - соскочил с праздничного ложа дядя невесты военачальник Аталла. - Клеопатра - не чета твоей матери....
Он не успел договорить: чаша с рисовым пудингом, пущенная могучей рукой Александра, заткнула ему рот. От неожиданности Аталла упал, высоко задрав ноги.
Зал затих. Лишь кое-где раздались сдавленные смешки.
- Ах ты, зарвавшийся юнец! Пора тебе дать отцовскую взбучку! – раздался зычный рык с постамента.
Филипп тяжело поднялся с ложа, но, не сделав и двух шагов, рухнул лицом вниз со своего возвышения. Антипатр и Аристотель кинулись его поднимать. Павсаний выхватил меч, спрятанный в складках хитона.
Но Александр лишь рассмеялся:
- Это тот, кто хочет завоевать Азию и Европу, но не может дойти от одного ложе до другого!
Он развернулся и ушёл.
Он уже не увидел того, что Антипатр, уложив обратно Филиппа, отвёл в сторону Аристотеля. «Давай твой перстень», - тихо потребовал он. Аристотель стянул с пальца массивный перстень с чёрным камнем, молча протянул его Антипатру.
…Боль, покорившись Морфею, стала утихать. Чёрная пелена, окутывавшая мозг начала рассеиваться, и я вдруг увидел ясный солнечный день, себя, совсем мальчишкой и рядом - своего учителя Аристотеля, тогда ещё совсем не лысого, а с прекрасными чёрными кудрями, похожими на руно каракульских баранов.
- Земля, Луна, все планеты нашей Вселенной имеют шалообразную фолму и, словно шалы у иглающих в бочче, они лазлетаются в лазные столоны, - наставлял учитель.
- Да, но, если мы улетим от Солнца, мы замёрзнем, - заволновался я.
- Не беспокойся, юный владыка, это плоизойдёт челез много миллиалдов лет, - успокоил наставник. – Но твоя задача в этом миле, Александл, плямо плотивоположная: собилать земли и налоды воклуг Македонии, объединить весь мил воклуг неё, как воклуг Солнца, поколив и Глецию, и все длугие стланы.
- Послушай, Стагирит, - возвысил я свой голос 13-летнего подростка, - ты всё время говоришь про науку. А, что такое наука? Это ты её придумал? Или твой учитель Платон?
- Отличный воплос, мой мальчик! Нет, наука сама плишла к людям. Как мы познаём наш мил? Можно самому сунуть палец в огонь и обжечься, то есть, получить таковые знания самому. А может длугой человек тебе сказать: не суй палец в огонь, обожжёшься. Вот и я стал твоим учителем, чтобы ты познал мил быстлее, чем сможешь сделать это сам. То есть, можно получить знания непоследственно, а можно – на ухо, услышав ушами. Вот это «на ухо» и есть – наука.
- А обо всех этих чудесах науки ты рассказываешь только мне или и другим тоже?
- Долг учителя, философа нести знания наибольшему числу людей, - отвечал Аристотель. – Вот сейчас я готовлю к выпуску свое новое сочинение по физике, убедившись, что плежнее сочинение безнадежно усталело, а я должен поведать всем о своих последних наблюдениях, в частности, о ласшиляющейся Вселенной, о чём мы с тобой только что говолили.
Моё самолюбие сразу напряглось и нахмурилось: «Что же это, и другие, значит, будут знать то же, что и я? А чем я тогда отличаюсь от прочих?».
- Я запрещаю тебе писать для всех! – сказал ему твёрдо. – А, если станешь перечить, я прикажу сжечь всю твою библиотеку!
- Не гневайся, молодой владыка, - попытался успокоить меня учёный. – Эти знания доступны лишь немногим. У моего учителя Платона и у его учителя Соклата были, навелное, десятки учеников. Но, кого из них ты знаешь как большого учёного, философа или исследователя? Здесь, на этом Олимпе, только я один. Ну, может, есть ещё один-два, которые пытаются заниматься наукой. Но им до меня далеко. Твой отец Филипп потому и плигласил меня стать твоим длугом и учителем, что хочет для своего сына наилучшего.
- А, я знаю, что это Антипатр попросил за тебя у отца, ему надоело платить за тебя грекам, - усмехнулся Александр.
- Да, мне сполна пришлось испить эту голькую чашу: быть чужестланцем следи заносчивых глеков, - согласился Аристотель. – Да, лодившийся в македонском городе Стагира, я проживал в Афинах в качестве метека, неполноплавного жителя. С 18 лет мне плиходилось унижаться, платить дань, искать деньги на плопитание. Только заступничество Платона и деньги благолодного Антипатла помогли мне выжить на чужбине почти 20 лет, постигая многие науки, и не забыть язык лодной Македонии.
- Ха, ну язык-то у тебя плезабавный! – передразнил я учителя. – Интелесно, ты так же смешно говоришь и по-македонски, и по-гречески?
- Видишь ли, достойный Александл, тот звук, котолый мой лот не хочет плоизносить, очень молод в лечи человеческой, он плидуман нашими ближними пледками. Боги дали людям дал лечи, но не саму лечь. Когда-то всё человечество говолило на одном языке, но со влеменем каждое племя пошло в своём наплавлении, вылабатывая свои звуки и составляя свои слова. Наплимел, те налоды, котолые мы называем скифами или скипами, потому и объединились в «кипу», что у них единый язык. И ты их тоже поймёшь без пелеводчиков. Это всё осколки единого слова, такой была лечь наших плапладедов. И мой лот говолит ещё так, как говолили наши далёкие-пледалёкие пледки. Потому то, что вы считаете недостатком, я считаю божественной отметиной.
- А ещё, мой любимейший ученик, мечтаю я создать свою школу. Ты видел, те делянки, на которых пестуют виногладные челенки? Они толчат из земли маленькими колышками, потому то место и стало называться «со-коло», школа, если маленькая - школка. Только глупые глеки переделали наше слово в «схола» и считают взлостание бездельем. У всех длугих налодов, владеющих словом, данное слово и данное дело сходны. Я же хочу взлащивать не лостки виноглада, а людей, давая им знания. Тогда будущее цалство Александла Македонского наполнится облазованными людьми, и тогда дадут ему великие Боги вечность процветания.
Аристотель заметил мой скептичный взгляд и прервал свой монолог.
- Лучше послушай мой пелевод из Евлипида! – воскликнул он через мгновение. И, не дожидаясь ответа, начал:
В слезах живёт цалица с той полы,
Как злая весть обиды поселилась
В её душе. Не поднимая глаз
Лица, к земле склоненного, Медея,
Как волн утес, не слушает длузей,
В себя плийти не хочет. Лишь полою,
Откинув шею белую, она
Опомнится как будто, со слезами
Мешая имя отчее и дома
Лодного, и земли воспоминанье,
И все, чему безумно пледпочла
Она её унизившего мужа.
Несчастие отклыло цену ей
Утлаченной отчизны.
Дети даже
Ей стали ненавистны, и на них
Глядеть не может мать. Мне страшно, как бы
Шальная мысль какая не плишла
Ей в голову. Обид не пеленосит
Тяжелый ум, и такова Медея.
И остлого мелещится удал
Невольно мне меча, лазящий печень,
Там над отклытым ложем, – и боюсь,
Чтобы, цаля и молодого мужа
Железом полазивши, не плишлось
Ей новых мук отведать голше этих…
- Прекрати! Ты этим намекаешь на мою мать, которую отец увёз с её родины и теперь унижает, перепрыгивая из одной постели в другую, беря в жёны женщин в каждом покорённом городе, - горькие слова сдавили моё горло. – Он даже имя ей поменял, назвав в честь придуманных им военных игр. Для него она – всего лишь Олимпиада….
- Но зато она безмелно любит тебя, ты – смысл её жизни! И твоя любовь к матели, к благолоднейшей из мателей, должна пливести тебя к величию и славе, чтобы затмить величие и славу твоего отца, - подбодрил учитель.
Успокаивая, он положил руку на моё плечо. Я недовольно дёрнулся и крупный перстень с квадратным чёрным камнем на среднем пальце Аристотеля больно оцарапал мне щёку.
Перстень… Перстень Аристотеля…. Сквозь пелену боли я вдруг ясно увидел: этот перстень был на руке Кассандра, сына Антипатра. Кассандр приехал две недели назад, привёз вести и письма от матери.
Я почувствовал, что ухватил какую-то ускользающую мысль, связанную с этим перстнем, но жар опять навалился, выдавливая холодный пот. «Учитель говорил, что мозг выделяет воду для охлаждения сердца. Потому в горячке плохо думается…».
В бреду я вспомнил наставления Аристотеля: «Человеческая плоть состоит из воды, огня и земли, пличем вода, участвующая в устлоении плоти, состоит из самых мелких частиц. Частицы же воды, оклужающей тело, более клупные и, плоникая в тело, эта вода вытесняет уже находящуюся там «мелко-частичную» воду. Из-за того, что места «внешней» воде не хватает, она уплотняет остальные элементы, на что тело леагилует и сталается велнуться в плежнее состояние. Эту больбу и эти сотлясения налекли дложью и ознобом, в то влемя как всё состояние в целом, а лавно и то, чем оно вызывается, именуют холодом».
Не могу больше просто так лежать и страдать! Огромным усилием воли я заставил себя сбросить одеяла и шкуры, открыв своё страдающее тело сухому ветру, гуляющему по покоям великолепного дворца. Скрючась, сел на своём ложе, опустил ноги на пол. Со стоном распрямился. Тут же появился слуга, который молча, с почтением положил на мои плечи пёстрый персидский халат.
- Да, я отправил с Кассандром письмо, - пытаясь вернуть исчезнувшую мысль, тихо заговорил я сам с собой. – Да, помню, что писал учителю.
Мысль о том, что память не предала, взбодрила меня. Ясно вспомнил я свой текст: «Александр Аристотелю желает благополучия! Ты поступил неправильно, обнародовав письменно учения, предназначенные только для устного преподавания. Чем же будем мы отличаться от остальных людей, если те самые учения, на которых мы были воспитаны, сделаются общим достоянием? Я хотел бы превосходить других не столько могуществом, сколько знаниями о высших предметах. Будь здоров».
Научное тщеславие для Стагирита оказалось выше моего, Александра, приказа. Это разгневало, и тогда приказал Кассандру, вернувшись домой,… сжечь библиотеку Аристотеля в Ликее.
«Кассандр и Аристотель…. Аристотель и Кассандр…. Что же их связывает?...», - больная мысль зашевелилась где-то рядом. Но она была ещё неуловимой воспалённым мозгом.
Да! Кассандр ещё привёз письмо от матери. Она жаловалась, что Антипатр, оставленный мною править Македонией, пытается править и ею, постоянно вмешивается в её дела, непочтителен и ведёт себя как диктатор.
Тогда, прочитав папирус, скреплённый материнской печатью, я сказал: «Кассандр, мы друзья детства и я уважаю твоего отца, потому и оставил его за себя, но он не понимает, что одна материнская слеза стирает десятки тысяч его доводов и жалоб на мою мать. И, если это не прекратится, я поменяю наместника».
- Да! – неожиданно для себя воскликнул я, соскочив с постели. Мысль стала светлой: – Вот, что их связывает! Перстень! Перстень Аристотеля был на пальце сына Антипатра!
Боль ударила под сердце, снова бросив на мокрые простыни.
Воспалённый мозг тут же вновь впал в полусонное видение, будто старый учитель опять нудно наставляет, внушая, что слово многозначно. «В одних случаях его употлебления, оно может быть плотивопоставлено слову с плотивоположным значением, а в длугих - такое слово противопоставлено быть не может, поскольку его противоположности плосто не существует. Так, удовольствию от питья плотивостоит стладание от жажды, но удовольствию от познания того, что диагональ несоизмелима со столоной, ничего не плотивостоит; таким облазом, слово «удовольствие» имеет несколько значений».
- Жажда! Питьё! Перстень! – не помню, закричал это мысленно или в голос, уловив, наконец, ускользающую логическую цепочку. Тут же вспомнил, что ещё в детстве Аристотель рассказывал про Сократа, которого отравили сограждане, заставив выпить чашу с вином, напитанным ядом из высушенного корневища цикуты. И теперь сам учёный носит этот перстень, внутри которого, под чёрным ониксом, спрятан смертельный порошок.
«Спасибо тебе, мудрый эскулап Филипп Акарнанский, верный придворный лекарь, что надоумил меня с детства принимать малые дозы яда чемерицы, - тихо засмеялся я про себя. – Потому и не убил меня сразу яд из аристотелева перстня».
- Эй! – крикнул громко. - Пердикка и Леонната ко мне! И дайте мне еды! Хочу мяса из Говедарцы!
Мясо из Говедарцы…. Да, многому я научился у скифов. Просоленное мясо быков они развешивали на ветру и на солнце. Этот процесс у них так и назывался: ко-вето-тено. Потому подготовленное мясо они называли «коветтена», а высушенное – «веттена». Это рассказал мне один местный старец, когда я спросил, почему их город так называется. «Ветчина делается из говядины», - усмехнулся в бороду старик и угостил этим жёстким солёным мясом, которое не портится в дальних походах.
Тогда я призвал своих войсковых поваров: «Придумайте блюдо, которое бы готовилось на десять воинов в одном котле. Чтобы это блюдо было вкусным и сытным, а так же, чтобы его можно было готовить в походных условиях». И рассказал им про мясо из Говедарцы.
- О, великий! – выступил тогда вперёд повар из арабов. – Если сушёное мясо добавлять в кус-кус, с сушёной морковью и иными приправами, то будет отличный полов, дающий силу и храбрость твоим воинам.
- Делайте свой плов, я попробую, - приказал я, их полководец.
С той поры это стало главным блюдом моей армии, армии Александра Великого, главным её оружием в завоеваниях и угощением в пирах.
Александр улыбнулся. Вспомнилось, как в Сузах год назад он устроил грандиозную свадьбу для 92-х знатных македонцев, дав им в жёны молодых, сочных, как персики, персиянок. Тогда дух пряного плова витал, кажется, во всём мире. Да и сам он не удержался тогда, женившись сразу на двух. Статира и Парисатида теперь обе беременны, и ему интересно: родят ли одновременно? Кто из двух выиграет в соревновании материнства?
Он же выиграл тогда триумфаторскую олимпиаду с отцом, завоевав Персию не только мечом, но и политикой, хотя Аристотель считал его не способным к этому.
А скифы? Македония направила туда 30-тысячное войско Зопириона, которое, лишь попытавшись взять город Ольвию, бесследно исчезло, словно растворилось на бескрайних просторах Великой Скифии. Нашли ли его войны там свои могилы или новых жён? Это выяснить не удалось, как не выспрашивал Александр об этом скифских послов, как ни пытался это разведать его посланник Пенда.
«Нет, Стагирит, политику я превзошёл не по твоим наставлениям, а на собственной практике», - мысленно продолжил диалог с Аристотелем Александр.
«Ты вылось, мальчик, и плевзошёл величием своего отца Филиппа, - возник в голове высокий голос учителя. – Но, как и он, ты стал тиланом. А тиланы долго не живут, мой Александл. Этот улок политики ты не выучил».
…Боль неожиданным спазмом ударила в живот. Такой же мощный удар я впервые получил в битве при Яксарте. Нет, не скифская стрела сразила, а… вода. Местные племена, как бы отступая, завели мою армию в такие места, где не было ни глотка воды, а солнце палило нещадно, разгорячённые погоней люди взвыли от жажды. Я тогда зачерпнул из какого-то небольшого водоёма бурой жижи и на ходу выпил её. Через несколько минут живот скрутило так, что едва не осрамился перед своей армией. На носилках, как тяжелораненого, увезли меня обратно в лагерь.
Да и армия, попившая этой воды, присела с жестоким поносом. Тут уже было не до погони, не до завоеваний.
Со стоном и кряхтением сидел я в дальней палатке, над выкопанной ямкой, когда услышал голос одного из пленных:
- Эй, македонец! – крикнул связанный скиф. – Поешь жжёного хлеба, и всё пройдёт!
Александр послушал совета, приказал принести ему корку хлеба, прожаренную до черноты. Сгрыз его, морщась, но тщательно пережёвывая. И, правда, желудок успокоился. «Пусть все, страдающие от гнилой воды, сделают так же», - повелел своим военачальникам, а они разнесли приказ до каждого воина: от лоха до урага.
Утром же приказал отпустить всех пленников без выкупа.
- Передайте скифам, что с отважнейшим из племен я состязался в храбрости, а не в ярости! Макидонские и скифские племена родственники, у нас один язык. То, что вы называете «Хороший лиман», мы говорим: «Калос лимен». Что у вас – Ново поле, у нас – Нево поле, что у вас - знание, то у нас – знанье.
- Да, великий царь, - вежливо отвечали скифские послы, - если бы нас не отделяла река Дон, которую греки называют Танаис, мы соприкасались бы с Бактрией; за Доном мы населяем земли вплоть до Тракии; где живут наши братья пеласги, которых другие называют тракийцами. А с этими землями граничит сама Македония. То есть, мы - соседи обеих твоих империй. И все мы говорим на близких наречиях.
Они предложили мне взять в жёны дочь их царя, чтобы укрепить содружество.
- С кем ты не будешь воевать, в тех сможешь найти верных друзей, - убеждали они. - Самая крепкая дружба бывает между равными, а равными считаются только те, кто не угрожал друг другу силой. Не воображай, что побежденные тобой — твои друзья. Между господином и рабом не может быть дружбы; права войны сохраняются и в мирное время. Скифы скрепляют дружбу клятвой: для них клятва в сохранении верности. Это греки из предосторожности подписывают договоры и призывают при этом богов; наша религия — в соблюдении верности. Кто не почитает людей, тот обманывает богов. Никому не нужен такой друг, в верности которого сомневаешься. Впрочем, ты будешь иметь в нас стражей Азии и Европы, мы здесь будем держать твой щит меж двух враждебных рас.
Они были гордыми и… убедительными. Я вскоре женился на Роксане, дочери знатного бактрийского вельможи Оксиарта. И она, как и персиянка Барсина, родила мне сына. Я назвал его Александр VI Македонский.
Как не улыбнуться давнему приятному воспоминанию? Я вспомнил, как в наш лагерь прибыла царица амазонок Валестида в сопровождении трёхсот своих воительниц.
Тысяча двести копыт устроили в предрассветном тумане такой топот, что, казалось, приближается дождь, нет, ливень. Несмотря на дальний переход, молодые женщины на конях восседали гордо, уверенно. У всех была обнажена левая грудь, а на ногах были штаны. Потому всадницами они были умелыми, скакали по-мужски. Наши мужики только рты пораскрывали, не понимая: хвататься ли за оружие или готовиться к оргии по-гречески. Однако ж, перейти в атаку опасались: каждая была вооружена кроме копий, щитов и мечей, ещё и луками, стрелами и секирами. Сама Валестида держала в руках два копья.
Дальняя разведка уже донесла мне о приближении свиты царицы амазонок. Встретить её я вышел из своего шатра в сопровождении телохранителя - гиганта Пиндара. И главная женщина-воительница, ловко спрыгнув с коня, встала перед здоровяком на одно колено: «Разреши приветствовать тебя, о, великий Александр!», - протянула она руки к Пиндару. Тот растерялся, а я не удержался - расхохотался. Телохранитель же, поняв, что произошла путаница, показал ей на меня: «царь Александр - это он».
Тем временем я подошёл к амазонке и, взяв за локоть, помог ей встать.
- Чего хочешь ты, предводительница прекрасного войска? - спросил я.
Справившись с досадой, вызванной ошибкой, она встала во весь рост, оказавшись выше меня почти на две головы. По реакции окружающих она поняла, что её не разыгрывают, рядом тот, кого на востоке зовут Искандер Двурогий, а на западе Александр Великий. И тогда она произнесла:
- Ты превзошёл всех мужчин своими подвигами, я же выделяюсь среди женщин силой и мужеством. Дитя, рождённое от родителей, которые превосходят прочих людей, конечно, будет первым в мире по доблести и славе. Я прошу тебя стать отцом моего ребёнка. По обычаю амазонок обещаю, что, если родится мальчик - отдам его тебе, если девочка, она будет моей наследницей.
Признаюсь, я был удивлён этой просьбе, но... не смог отказать царице амазонок. Взяв её за руку, повёл её в свои покои. И целый месяц мы не выходили, предаваясь любовным утехам.
На широкой постели, устеленной шкурами львов и медведей, мы устроили настоящую любовную битву. Она - то наступала, то становилась покорной. Её сильные руки, казалось, способны были вогнать в неё меня всего. Её длинные ноги обвивали мой стан, как пара больший змей, будто два тёплых питона. Груди её были упруги, да и по всему телу перекатывались волны крепких мышц.
И всё же, это была женщина. Женщина, выбравшая мужчину, от которого захотела иметь ребёнка, от которого решила стать матерью. И она всем своим существом отдалась мне, пока не выяснилось, что план удался, Валесида забеременела.
Только после этого делегация амазонок покинула стоянку македонского войска, словно растворившись в ночи. Говорят, все триста несли в своём чреве частичку Македонии.
Правда, потом доходили слухи, что Валесида не успела выносить ребёнка, что она погибла в бою. Но слухи эти были противоречивы, и мне хотелось верить, что родилась девочка, которая станет когда-нибудь новой царицей женщин-воительниц.
…- Ты звал нас, великий Александр?! Осмелимся ли мы спросить о твоём здоровье?
В царские покои быстрым шагом вошли Пердикк и Леоннат.
На небольшом столике с резными ножками, изображающими коленопреклонённых львов, оказались золотые и серебряные сосуды. Погружённый в свои воспоминания и раздумья, я даже не заметил, как персидские слуги, мягко ступая по коврам, внесли всё это.
В голубой пиале был и обычный «завтрак Македонского»: смешанные тёртый сыр, измельчённые орехи и изюм. Рядом – глубокая золотая тарелка, наполненная лепестками сушёного мяса. Красные лепестки эти почти просвечивают из-за тончайшей нарезки. Кажется, чаша наполнена неким диковинным цветком, чьи стебли извивались золотым узором по бокам самой чаши. Синие узоры большой фарфоровой пиалы, стоящей тут же, оттеняют белизну плова, источавшего благоухающий аромат восточных специй. На блюде белого серебра высится горка чёрного пережаренного хлеба, порубленного ровными брусками. Тут же присоседился высокий серебряный кувшин, напоминающий греческую амфору, но длинная и чуть изогнутая шея его венчается головой лебедя. Говорят, что серебро вытягивает из вина любые яды.
Простой глиняный кубок для вина особо мною любим. Он был подарен скифским царём Орисином. Искусный рисованный орнамент обрамляет сцену битвы скифов с диковинными крылатыми драконами. На скифских воинах - остроконечные шапки и хитоны, в руках – небольшие луки. Тогда это навело меня на мысль также уменьшить размерами луки в своём войске: с маленькими удобнее перемещаться, маневрировать, а на силу боя влияет не столько размер, сколько тугость тетивы и крепость пальцев лучника. А мои лучники легко гнули серебряные греческие монеты пополам. Кстати, ольвийские монеты в виде дельфинов македонским воинам нравились, они с удовольствием посылали их домой жёнам и детям для развлечений и украшений.
- Да, Пердикк и Леоннат, - отозвался я на возгласы вошедших. - Вы мне нужны. Подойдите. Я чувствую себя лучше, и хочу поручить вам новое дело, как всегда важное и секретное.
Я старался, чтобы голос мой не дрожал, звучал уверенно. Знал, что эти двое обо всём докладывают царю Дарию. Деньги персидского царя расширили их македонские имения, особенно после убийства моего отца Филиппа.
Ещё тогда я выяснил, кто стоял за кулисами заговора. Иные думают, что мне выгодна была смерть отца, но нет, и он, и его жёны, и его наследники мне были безразличны. Конечно, было обидно и… завидно, видеть отеческую любовь Антипатра к сыну своему Кассандру, другу детских игр. Горько и обидно, что мой отец ревнует к моим успехам, они не радуют его, а злят. Но, видимо, положение безотцовщины при живом отце, сделало мой характер твёрже, чувства - выносливее. Мой интерес заняла война.
Эта ревность Филиппа к моим победам уже только смешила. Он везде распускал слухи, что все мои завоевания – дело его рук, его советов, его стратегических подсказок. Потому Дарий и нашёл предателей в македонском дворце. Именно Леоннат и Пердикк устроили гнусную пьянку в доме Аталлы, кончившуюся тем, что погонщики мулов изнасиловали Павсания. Они тут же рассказали об этом Филиппу, который больше не захотел видеть рядом своего верного телохранителя. А Павсанию нашептали, что Филипп завёл себе нового любовника. Они убедили глупца, чтобы тот убил своего неверного патрона, заверив, что спрячут его, а потом будто бы я сделаю его правителем в Афинах. Он и вонзил кинжал в печень Филиппу на открытии Олимпиады. Заговорщики же закололи самого Павсания, якобы в схватке, преследуя убийцу.
Всё это я знал, но, говорят, врага надо держать в друзьях, на коротком поводке.
Двое подошли к ложу. Склонили головы и приложили ладони правых рук к груди в области сердца. Знак смирения и готовности выполнить любой приказ.
- Вам надлежит немедленно поехать в Македонию, постараться перехватить Кассандра, сына Антипатра, и убить его. Снимите с его пальца перстень с чёрным квадратным камнем. Наденьте этот перстень на длинный стилет и пронзите сердце Антипатра, старик уже слишком долго живёт на этом свете. Потом поедете к моей матери Олимпиаде, передадите от меня привет и те письма, что заберёте у Кассандра. Для вас я написал ей ещё одно, для получения достойной награды. Вон, возьмите на столе. Оно запечатано. Отдохнёте у неё. Да! И пусть пошлют окровавленный перстень Аристотелю.
- Нам надо убить его, царь?
- Нет, Аристотель сам умрёт от страха, забившись в какую-нибудь дыру. Вы ударите его сильнее, чем смерть. Поезжайте в Грецию, в Афины, там, в Ликее, Аристотель создал свою библиотеку, сожгите её. Лучше сделайте это не сами, а наймите кого-то из местных, из греков. Всё поняли?
- Да, царь.
- Да, царь.
- Тогда, вот вам кошель, и... выполняйте приказ! - я отдал им расшитую персидскими узорами сумочку, мягко звякнувшую золотом монет.
Двое вышли. А я протянул руку под ворох подушек и вынул оттуда большой мягкий свёрток, рулон папируса. Потом, пошарив, вынул другой, потом - третий. Посмотрел на них, развернул один, в сотый раз увидев каллиграфический почерк Аристотеля.
Гнев, о, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына,
Гнев проклятый, страданий без счета принёсший ахейцам,
Много сильных душ героев пославший к Аиду,
Их же самих на съеденье отдавший добычею жадным
Птицам окрестным и псам.
Это делалось волею Зевса,
С самых тех пор, как впервые, поссорясь, расстались враждебно
Сын Атрея, владыка мужей, и Пелид многосветлый.
Кто ж из бессмертных богов возбудил эту ссору меж ними?...
Этот перевод Аристотеля гомеровской «Илиады» с греческого на македонский многие годы служил мне, полководцу, справочником и по географии, и по разным народам, был и политическим руководством, и военным трактатом.
…Александр решительно подошёл к пылающему камину и швырнул папирусы в огонь. Они радостно вспыхнули, заставив языки пламени извиваться в варварском танце.
Ему вдруг стало жарко. Он сбросил толстый полосатый халат, взял другой, из тонкого шёлка. Тот на мгновение охладил кожу, но потом жар вернулся.
Подойдя к столику со снадобьями, больной тоскливо поглядел на жжёный хлеб, на сухое мясо и пиалу с рисом. К горлу подкатил рвотный спазм. Желудок словно окаменел.
Тогда он сделал то, чего делать было нельзя, о чём неоднократно предупреждал его походный врач. Но Александр не смог удержаться. Он налил себе полный кубок вина и жадно выпил его. Казалось, он почувствовал каждой жилкой, как оно растекалось по венам, по всему организму, словно вешние воды по иссохшейся долине. Он налил второй кубок и плеснул вино в огонь камина. Поленья по-змеиному зашипели.
Александр откинулся на подушки. Казалось, он чувствовал, как уснувший в уголках желудка яд, подхваченный вином, стал вдруг набухать, расцветать и устремился к больному мозгу, потом, разбежавшись, захлестнул своею грязно-зелёной волною сердце.
Огонь в камине погас.
Александр Великий умер.
Македонский бульон
Пердикк и Леоннат нагнали Кассандра в Мефоне. Он отлёживался после морской болезни в доме Публия. Шторм изрядно потрепал и его корабль, и его изнеженное нутро. Посланцам же Александра Посейдон сопутствовал.
Слуги быстро провели их к изнемогающему Кассандру.
Тот лежал в мягкой постели, прикрыв глаза в полудрёме. Его длинные белокурые локоны раскинулись по подушке.
- О привет тебе, славный сын Антипатра! – войдя, поднял руку в приветственном жесте Пердикк.
Следом, молча вошёл Леоннат.
Кассандр мгновенно всё понял. Взвизгнув, он подскочил на постели, забившись в её изголовье. Даже не попытался дотянуться до меча, висевшего в ножнах на вешалке рядом с его кроватью. Его голубые глаза, казалось, выплеснутся от ужаса.
- Не бойся, это не страшно, - спокойно проговорил Пердикк, сделав два шага к постели.
И тут же он ударил в живот скорчившегося от страха Кассандра длинным тонким стилетом.
Раздался протяжный стон.
Подскочивший Леоннат, схватил раненого за волосы и, откинув его голову, одним ударом короткого меча рассёк ему шею.
Багряная кровь залила белоснежные ткани постели.
Убийцы огляделись.
Небольшой дорожный сундучок Кассандра стоял в углу. Пердикк взял его в руки, открыл. Под одеждой, на дне, лежали письма Александра. Тут же, в уголке, словно боясь чего-то, притаился крупный перстень с квадратным чёрным камнем.
Пердикк выкинул одежду убитого, сундучок, захлопнув, сунул подмышку. Мотнул головой приятелю: пошли, дело сделано.
За дверью комнаты оказался пожилой человек, хозяин дома. Его глаза одновременно выражали и страх, и вопрос.
- Таков был приказ. Он предал царя Александра, - ответил на невысказанное Пердикк. – Его имущество, меч и деньги остаются тебе. За хлопоты и испорченную постель.
Они быстро вышли.
Через минуту послышалось ржание коней и быстрые удары подков о мостовую.
…Предрассветный Эге был тих. Только цокот копыт двух коней разлетался эхом, отлетая от брусчатки и каменных стен.
Двое подъехали к воротам дворца.
- Посланцы царя Александра к матери-царице Олимпии, - громко доложил страже Пердикк.
Леоннат молча склонил голову и прижал правую руку к сердцу.
- Царица-мать ещё не вставала, - послышался сквозь бешеный лай цепных молосских псов сановный голос с верхней анфилады. Высокий седобородый мужчина в голубом хитоне внимательно рассматривал приезжих.
- Мы знаем тебя, белый, досточтимый Леонид, учитель Александра и главный дворцовый стражник! – прокричал радостно Пердикк. Он помнил, что в долине Коницы, в городе Додон, откуда родом Леонид, пожилых людей называли «белый» или «белая». И так решил угодить, назвав убелённого временем собеседника столь почтенным словом.
- И я вас знаю. Предлагаю спешиться и пройти в банные палаты, смыть с себя дорожную пыль и усталость, - продолжил седобородый. – Солнцеликая Олимпиада поднимается рано и совсем скоро вы сможете лицезреть её и передать ей все послания.
Не дожидаясь ответа, он кивнул одному из стражников: «Проводи гонцов в банные палаты, коней – на конный двор».
Всадники спешились и вошли под белокаменные своды дворца.
Приезжие зашли в банные палаты, выложенные белым мрамором и украшенные разноцветной мозаикой. По стенам и на полу были также мозаично выложены искусные картины, рисующие весёлые сцены из жизни македонян: играющие дети, веселящиеся, танцующие женщины, бражничающие мужчины. Здесь не было той эротической фривольности, что присутствовала в греческих термах.
Большой мраморный стол под арочным окном уже накрывался слугами. Вино, фрукты, холодное мясо, орехи и финики – всё то, что можно было быстро найти на кухне в столь ранний час. Гостей пригласили отведать лёгких закусок.
Тем временем, две большие бронзовые купели заполнялись весёлыми струями воды, идущими из труб, прячущихся в стене. Одновременно под купелями слуги развели огонь. Подбрасывая туда дрова, они разожгли довольно большое пламя, способное очень быстро нагреть воду и наполнить жаром помещение. Дым же быстро улетучивался в изрядно подкопчённое потолочное отверстие, откуда улыбалась уже белёсая, умирающая Луна.
Двое скинули одежды и сели за стол, набросились на еду, внимательно поглядывая на суетящихся слуг.
- Ты думаешь о том же, что и я? – спросил Леоннат Пердикка.
Тот вздрогнул. Чуть помедлив, заговорил:
- Да, невольно представляешь себе эту картину. Олимпиада так расправилась с Клеопатрой, что у всей Македонии кровь застыла в жилах… Такого македонского бульона тут ещё не едали….
Невольно перед глазами встала та картина, которая передавалась из уст в уста, передаваемая со всё новыми ужасными подробностями.
…Филипп Македонский пал, поражённый в печень своим же телохранителем Павсанием. Леоннат и Пердикк тут же закололи Павсания копьями. Они тогда были очень заняты этим делом.
Олимпиада тогда вошла в эти банные покои, где новая жена Филиппа, ещё не зная, что стала вдовой, спокойно купала новорожденную дочурку Европу в одной из купелей. Длинная белоснежная ткань проходила от одного края купели до другого, закреплённая на бронзовых ручках, она свисала в тёплую воду, в которой резвилась и смеялась малышка.
Её мать, юная Клеопатра стояла на коленях, поднявшись на высокий подиум, придвинутый к огромной ванне. Она радостно плескала на розовенькую дочку весёлыми брызгами. И тоже тихо смеялась.
Олимпиада подошла тихо сзади и ногой пихнула Клеопатру в купель. От неожиданности, та упала прямо на малышку, ткань сорвалась, и они вместе ушли под воду.
- Слуги, подкидывай дров! – громко закричала Олимпиада. – Быстро!
Клеопатра вынырнула, подняв дочурку на вытянутых руках. Но свирепая противница пнула её в голову, заставив выронить мокрое голенькое тельце. Мать снова нырнула, подхватила малышку и снова попыталась всплыть. Но Олимпиада не давала им вылезти, снова и снова сталкивая в купель. А вода в звенящей бронзе уже закипела.
- А-а-а! – завопила Клеопатра и в отчаянии бросила девочку из купели на пол, попыталась вылезти, перегнувшись через край с другой стороны подиума.
- Швырните это отродье назад! – завопила на слуг Олимпиада. И те не посмели ослушаться.
Когда тельце ребёнка снова плюхнулось в чан, Клеопатра вновь кинулась за ним. Схватила, прижала к лицу…. И поняла, что Европа мёртва.
Тогда она поджала ноги, прижала новорожденную дочку к животу и тихо пошла ко дну. Вода уже бурлила и кипела над ними.
- Как сварятся – отдать собакам, - приказала царица. И ушла.
В следующие три дня были истреблены все ближайшие родственники Клеопатры. Македония кипела, что тот котёл…
Пердикк и Леоннат, быстро перекусив, подошли к своим подиумам, поднялись и храбро опустились в подогретую воду. По телам разлилась приятная истома. Кожа, натёртая жёстким седлом, заныла. Слуги начали подбрасывать в воду пучки пахучих трав. И банные палаты наполнились благоуханием.
И тут разнеженные люди вновь услышали громкий голос Леонида:
- ЦАРИЦА!
От неожиданности мужчины вытянулись в своих чанах так, что только коротко стриженые головы виднелись над водой. Невысокому Леоннату пришлось стоять на цыпочках.
Немолодая, но всё ещё стройная и красивая женщина в пурпурном одеянии с идеально уложенной причёской, украшенной диадемой, вошла в залу, не смущаясь купающихся мужчин. В каждой руке она держала короткое полено сухого бамбука. Каждое бросила в пляшущий под купелями огонь.
И рассмеялась….
- Что, перепугались, храбрецы!? – воскликнула она, продолжая улыбаться. – Нет, вас я варить не стану. Впрочем… всё зависит от новостей, что вы привезли.
- Эй, слуги! – повернулась она к застывшей в покорных позах челяди, - подбросьте им в воду побольше мирта, это заживит их раны и наполнит ароматом.
- Не каждый здесь знает, что моё истинное имя – Миртала, - продолжила она. – Олимпиадой меня назвал муж Филипп в честь придуманных им состязаний. А мирт – не для рта, не для еды, он лечит и даёт волшебный дух. Потому меня не надо опасаться. Женщину добрее и миролюбивее во всём свете не найти.
- Эй, вы, в купелях! - повысила она голос. – С чем приехали? Как мой сын Александр?
- Светлоликая царица! Владычица и мать Великого Александра! Позволь доложить, что сын ваш и полководец, завоеватель Европы и Азии Александр Великий пребывает уже в здравии. Болезнь его, случившаяся с желудком, отступает и, когда он отправлял нас с поручением, был на своих ногах, вкушая душистое мясо и отваренный рис, и запивая тонким вином, - ответил за двоих Пердикк.
- Что поручил вам Александр?
- Он собственноручно написал письмо мудрейшей из матерей и светлейшей из цариц, - отозвался Пердикк. – А ещё он поручил нам….
- Стоп! – подняла руку Олимпиада. – Ни слова более.
- Всем выйти! Славный Леонид – останься! – приказала она.
Слуги быстро покинули банные покои.
- Продолжай! Говори! – приказала царица, сверкнув алмазной диадемой в волосах.
- О, великая, покоритель земель Александр, царь царей…., - вновь заговорил Пердикк.
- Хватит славословий! – прервала его Олимпиада.
- Эй, ты, второй! Говори ты! – кивнула она Леоннату.
- Он приказал убить Кассандра, привезти его письма матери во дворец, потом сжечь библиотеку Аристотеля и его убить, - пробурчал голос из купалки.- И ещё написал в письме, что нам надо заплатить за эту работу. А ещё про перстень….
- Что про перстень?!
- Ну, им надо заколоть Антипатра….
- Позволь, о, богоравная царица, сказать точнее, - перебил товарища Пердикк.
- Говори, - кивнула она.
- Александр повелел забрать перстень Аристотеля у Кассандра, потом надеть его на стилет и им заколоть Антипатра, а Аристотель сам помрёт, если сжечь его библиотеку. Так сказал Александр Великий.
Олимпиада подошла к скамье, где были разложены вещи гонцов, увидела на столе письма. На одном подписано сверху: «Учителю моему Аристотелю – Александр». На другом: «Матери моей Олимпиаде - Александр». Присела, надорвав печати, начала читать. Вот он, родной почерк единственного, горячо любимого сына. Но там оказалось всего три слова: «Мама, убей их!».
- Эй, Любинка! – крикнула Олимпиада.
И тут же из-за колонн вынырнула девушка-служанка.
- Принеси-ка, Любинка, этим путникам чистые хитоны, а-то их одежды запылились в дороге, негоже надевать их на чистое тело. Да, принеси те, самые дорогие, что обшиты золотой тесьмою. И ещё принеси те два золотых ларца, что недавно нам привёз как дань арабский шейх. Я думаю, они станут достойной наградой Пердикку и Леоннату.
- Слушаюсь, великая царица, - понимающе склонила голову та. И тут же убежала.
- Царица! Царица! Царица Олимпиада! – раздался зычный мужской голос из глубины дворцовых залов.
В банные палаты вбежал Антипатр.
- Плохие вести, Олимпиада, несу я тебе. Но и мой груз не легче! Ты знаешь, между нами много споров, но сейчас нужно единение! Грядёт нечто ужасное.
Она резко встала, незаметно взяв со стола перстень с квадратным чёрным камнем, зажала его в кулаке. Острые грани врезались в нежную кожу. В другой руке было письмо.
- Постой, Антипатр! Если плохое случилось, его уже не поправить. Давай выйдем в другой зал и обсудим всё на холодную голову. Здесь слишком жарко, - она сказала и гордо прошла между мужчинами. Попутно быстрым жестом бросила письмо Александра в огонь, горящий под купелью.
Леонид и Антипатр двинулись следом.
Завернув в другую комнату, трое остановились.
- Говори! – приказала Антипатру Олимпиада.
Антипатр чуть замешкался, решая с чего начать:
- Плохие новости. Из Вавилона прибыл гонец. Ваш сын Александр, досточтимая Олимпиада, покинул наш бренный мир, и ушёл к богам. И мой сын Кассандр, говорят, на пути к нему, две тяжёлые раны нанесены ему теми, кто сейчас находится в твоих банных покоях. Грядут тяжёлые времена. Арея Эвридика уже взбунтовала солдат и идёт захватывать дворец. Из Афин пришла весть, что греки подожгли библиотеку Аристотеля, хотели казнить его как приспешника Александра, избили учеников, но он успел сбежать в Халкиду.
- Я предвижу жестокую войну, - вступил в разговор Леонид, сделав шаг к царице, словно прикрывая её своим телом от Антипатра.
- Сейчас мы должны оставить все внутренние неприятия, - сделал примирительный жест, вытянув открытую ладонь, Антипатр. – Я - наместник Александра Великого, Олимпиада – мать Александра Великого, сегодня, когда весть о его кончине разнесётся по миру, все завоёванные народы обрушатся на нас. И тут мы должны быть вместе.
После слов о смерти сына Олимпиада, стоявшая, словно мраморная статуя: белая и неподвижная, медленно повернулась к говорящему.
- Ты прав. Ты срочно должен обеспечивать пополнение армии Александра воинами, оружием, довольствием. Казны не жалеть. В первую очередь нужно защищать границы самой Македонии и, в то же время, не допустить выхода греческих полисов из-под контроля. Лучше всего сразу ввести войска в Афины, чтобы прижать эту разнузданную лживую эллинскую демократию. Против Эвридики я выступлю сама….
Она решительно двинулась во внутренние покои дворца. Прямое застывшее лицо, до бела сжатые кулаки. Но внезапно обернулась к Антипатру:
- Да, про тех двух можешь не волноваться….
Пердикк и Леоннат, наконец, очистили свои утомлённые тела и выбрались из купелей. На их столах уже дымилось свежеприготовленное горячее мясо. Из блюда с томатной заливкой игриво торчали ножки перепелов.
Тут же стояли, блистая золотом и драгоценными камнями, две шкатулки средних размеров. На скамье лежали аккуратно свёрнутые белоснежные хитоны. По вороту и рукавам они были оторочены широкой вышивкой: сплетение жёлтой и голубой нитей.
Мужчины, толком не обсохнув, отодвинули хитоны и, не стесняясь слуг, прямо голыми схватились за еду.
Ароматный мясной соус скатывался по локтям, капая на скамью. Безжалостно выдавливали они в горячее блюдо пахучий лимон, разбавляя холодным кислым соком жирную плоть тушёной свинины. Прохладное пиво пенилось в кружках, поднимая аппетит и желание страстной встречи с Афродитой. Потому они хмельно поглядывали на стоящую в ожидании возможных указаний Любинку.
- Не люблю быть голодным! Люблю быть сытым! – сквозь полный рот радостно проговорил Пердикк. – А с такими деньгами, - он кивнул на шкатулки, - мы хоть в Европе, хоть в Азии хорошо устроимся. Может, к Дарию махнём?
Он повернулся к Леоннату и увидел его огромные чёрные глаза, полные ужаса. И увидел длинный тёмно-соломенного цвета жгут, протянувшийся из-под стола к мужскому соску на его груди. Только в следующее мгновение он понял, что в приятеля вцепилась большая змея.
Не успев подумать: что же делать, он почувствовал лёгкий удар и болезненный укус в шею. Повернувшись, увидел, что из-под его хитона продолжает тянуться длинное змеиное тело. Пердикк вспомнил, что встречал таких змей в пустыне. И понял, что это последнее, что он видит на этом свете.
В следующий момент свет в его глазах померк.
Любинка постояла возле бьющихся в агонии тел, пока не поняла, что песчаные эфы отпустили свои жертвы и успокоились. Тогда она смело взяла змей, завернула каждую в свой хитон и унесла. Все знали, что Олимпиада – повелительница змей. А Любинка была её первой помощницей.
…Кони били копытами в ожидании битвы. Бой тимпанов веселил и учащал ритм сердец воинов, выстроившихся в фалангу, как учил их Александр, Александр Великий. Но теперь, когда разнеслась весть, что его не стало, им сказали, что нужно захватить дворец, сместить наместника Антипатра, узурпировавшего власть, и вернуть царский трон другому сыну Филиппа Второго – Филиппу Третьему и его прекрасной жене Арее Эвридике.
Она сама была тут же, изящно восседая на жеребце золотистой масти, тонкий стан был укутан в одеяние вакханки. Белая тога и синий плащ выгодно оттеняли её голубые глаза. А пышный венок из виноградной лозы подчёркивал красоту её русых волос. В одной руке она держала кубок с вином, в другой – копьё. Воины искоса любовались на свою воительницу.
Но вот на другом краю равнины показалась фаланга Олимпиады. Воины с теми же щитами, мечами, луками и копьями решительно встали против наступающих на столицу. Удивительно, что оба войска вели женщины – небывалое событие в мировой истории битв. Вот только Олимпиада сидела в седле по-мужски, словно гордая амазонка. И на ней были на женские одежды, а македонские латы и панцири её сына. Высокая причёска спрятана под горящий солнечными лучами шлем. Два копья в руках и меч на боку дополняли решительный образ воительницы.
- Железный характер у нашей предводительницы, - сказал один воин другому.
- Станет железным, когда муж всю жизнь таскается по другим бабам, а сына, считай, с 17 лет не видит: то он в битвах, то она в гонениях, - сочувственно кивнул другой.
Во вражеском стане тоже заметили Олимпиаду. Все взоры сразу устремились на неё.
- Как не поверить, что настоящим отцом Александра был Зевс! – в восхищении воскликнул один.
- Да, это мать нашего полководца, нашего непобедимого Александра! – выдохнуло несколько человек и, не сговариваясь: - Да здравствует мать Александра! Да здравствует царица Олимпиада!
И, бряцая поднятыми вверх щитами и мечами, отряды Эвридики стройными рядами пошли «сдаваться» своим братьям по оружию.
Олимпиада, поняв, что боя не будет и македонские войска ей верны, с силой вонзила копья в землю по обе стороны своего вороного с белой звездой на лбу коня. Конь был внуком легендарного Буцефала, который пронёс её сына по всем странам и народам. И конь, чуя настроение всадницы, радостно заржал.
- Помните, македонцы, как мой 13-летний Александр укротил дикого Буцефала!? – громко обратилась она к соединившимся фалангам. – Тогда даже отец его Филипп прослезился от радости, поцеловал сошедшего с коня мальчика и сказал: «Ищи, сын мой, царство по себе, ибо Македония для тебя слишком мала!». То была единственная ласка отца. Но сын выполнил его завет и завоевал полмира, храбро утверждая славу македонян, неся своей стране богатство и благоденствие. И его воины не оскорбят его память!
Видя такой оборот дела, Эвридика спрыгнула с коня и преклонила колено перед победительницей. В гомоне солдат никто не расслышал её слов. Но Олимпиаде это было не важно. «Горе побеждённым! Возьмите её и отвезите в темницу, - приказала она находящемуся рядом урагу. – Дайте ей яд, меч и верёвку: пусть сама решит свою судьбу».
Вечер опустился на Эге.
Олимпиада, надев простое платье македонянки, накинув на голову платок, вышла из дворца в город. Ей захотелось прогуляться по затихающим улочкам, вдохнуть аромат обычной жизни. В руках у неё был обычный глиняный кувшин.
Леонид, как начальник стражи, предлагал взять с собой охрану, но она отказалась: что это за прогулка с копьеносцами за плечами?
- Я только дойду до колодца, послушаю разговоры, - успокоила она верного додонца. – Наберу воды и вернусь.
Но он всё же послал тайного соглядатая.
Олимпиада шла не спеша, держа кувшин на одной руке, словно грудного ребёнка. Шершавое глиняное дно согревало ладонь. Только иногда кольцо перстня Аристотеля глухо постукивало по нему.
У колодца с кланяющимся журавелем, как обычно стояли кумушки, делились последними сплетнями, новостями. Радовались и горевали о своих житейских делах.
Многие здесь были в чёрных платках траура. Мрачной группкой стояли они, говоря о своих близких, убитых по приказу жестокой царицы, урождённой Эпира, что в Молоссии. Ей не жаль было истинных македонян. Участь же Кассандры и её младенца ужасала всех.
Вслушиваясь в эти разговоры, Олимпиада внутренне злорадствовала: пусть ненавидят, лишь бы боялись.
Она неспешно достала воды из колодца, стала наливать в свой кувшин. В это время, платок, прикрывавший её лицо, сбился, и кто-то из чёрных дев воскликнул:
- Так вот она! Эта злодейка явилась, чтобы торжествовать меж нами!
Траурные женщины начали медленно обступать Олимпиаду, как бы ещё не веря, что вожделенное отмщение столь близко, что жертва сама явилась к ним в руки.
Кто-то сорвал с неё платок.
- Она! – выдохнули все разом. – Она!
Камень, пущенный чьей-то гневной рукой, попал ей в грудь. Второй, ударил в спину.
- Стойте! Убью каждую! – подскочил к Олимпиаде стражник Леонида.
Размахивая коротким мечом, он заставил разгневанных женщин отступить. Но не заметил опасности сзади: на его голову обрушился страшный удар палкой, на которой носили воду. И тут же разъярённая толпа набросилась на него.
Воспользовавшись замешательством, Олимпиада прорвалась через чёрное кольцо и побежала, но преследовательницы тут же пустились за ней. Камни то и дело попадали в спину, в голову. Она поняла, что уйти не удастся.
Царица прижалась к холодной каменной стене, бросила в кувшин перстень Аристотеля, покрутила в надежде, что остатки яда попадут в воду. Расчёт удался. Она выпила эти несколько глотков и отшвырнула кувшин. Ударившись о мостовую, он раскололся.
Чёрные женщины уже обступили. Камни полетели в неё, словно стаи воробьёв на овин. Но яд сделал своё дело. Его не хватило, чтобы убить, но она не чувствовала боли. Казалось, мягкие шарики лопаются у неё на коже и разлетаются крупными каплями крови. Она стояла и улыбалась.
Её улыбка ещё больше злила тех, чьи родные были убиты по её приказу. Их крови она не жалела. Теперь и они жаждали её крови.
Последние лучи солнца погасли, спрятавшись за холмы. Олимпиада угасла вместе с ними.
Распалённые горожанки стали расходиться.
Маленькая девочка подобрала осколки разбитого кувшина. Оттуда выкатился большой перстень с чёрным камнем. Девочка обрадовалась и надела его на палец.
«Теперь я самая красивая», - подумала она.