Городок Проктор-Миллз медленно умирал, и делал это с тем же достоинством, с каким когда-то добывал уголь. Шахты, кормившие три поколения, закрылись лет тридцать назад, оставив после себя лишь ржавые элеваторы да воспоминания, горькие, как полынь. Молодежь разъехалась в поисках иной жизни, а те, кто остался, доживали свой век, будто заснувшие на ходу мухи, застывшие на оконных стеклах ветхих домов.
Именно в такой дом, доставшийся нам по наследству от давно почившей бабушки, привезла меня мама, спасаясь от городских долгов и призраков прошлого, которые являлись ей не в виде привидений, а в виде судебных повесток и писем от коллекторов. Мне, одиннадцатилетнему Джейку, Проктор-Миллз показался не концом света, а местом, находящимся далеко за его пределами. Самым скучным и пыльным его уголком.
Пока я не нашел Светлячков.
Все началось с подвала. Того самого, в который я боялся спускаться. Дверь туда была всегда заперта на большой ржавый замок, а сквозь щели тянуло запахом влажной земли, старой древесины и чего-то еще — чего-то неуловимо сладкого и тлетворного, как запах гниющих цветов. Мама говорила, что там просто хранится старый хлам, но меня манила его тайна. Однажды, роясь в сарае, я нашел связку ключей, висевшую на гвозде. Самый большой и старый из них с скрипом, но повернулся в замке.
Спуск в подвал был путешествием в иное измерение. Воздух был густым и спертым, пыль висела в луче моего фонаря, как живая субстанция. Подвал был завален ящиками, старыми газетами, сломанной мебелью. Но мое внимание привлек дальний угол, скрытый за грудой покрытых плесенью тряпок. Там стояла металлическая коробка из-под печенья, с изображением блеклой балерины, краска на которой облупилась, обнажив ржавую сталь.
Сердце заколотилось в груди. Я потянул коробку на себя. Она была на удивление тяжелой. Внутри, на истлевшей бархатной подкладке, лежали стеклянные шарики. С дюжину. Они были размером с крупную вишню, идеально гладкие и холодные на ощупь. И внутри каждого из них плавал крошечный, мерцающий огонек. Они переливались тихим, фосфоресцирующим светом — один нежно-зеленым, другой тревожным желтым, третий тусклым, угасающим синим. Они напоминали светлячков, навеки запертых в стеклянных тюрьмах.
Первый шарик я взял в руки с благоговейным страхом. Он был ледяным, и холод от него, казалось, проникал прямо в кости. Огонек внутри пульсировал ровным зеленым светом. Я поднес его к уху, затаив дыхание. И мне почудился тихий-тихий шепот. Не слова, а скорее чувство. Чувство безграничного, леденящего душу ужаса.
Я выронил шарик. Он с глухим стуком покатился по бетонному полу, но не разбился. Огонек внутри вспыхнул яростнее, и шепот на секунду стал громче, превратившись в беззвучный крик. Я подобрал его дрожащими пальцами и положил обратно в коробку, захлопнул крышку. Но было поздно. Дверь в мой разум была приоткрыта.
В ту ночь я не сомкнул глаз. Мне казалось, я слышу этот шепот из-под пола, он просачивался сквозь доски, наполняя мою комнату. Это был хор тихих голосов, полных отчаяния. Я натянул одеяло на голову, но это не помогало. Шепот был внутри меня.
На следующее утро, движимый страшным, необъяснимым любопытством, я снова спустился в подвал. Коробка стояла на месте. Теперь я разглядел, что на внутренней стороне крылки была выцарапана надпись кривым, дрожащим почерком: «Они не гаснут. Они просто ждут».
Я высыпал шарики на старый деревянный верстак. Их было двенадцать. Я брал их по одному, и с каждым прикосновением в мою голову врывался вихрь чужих воспоминаний, последних мгновений жизни, отлитых в стекле и страхе.
Вот шарик с ровным золотистым светом. Прикосновение — и я чувствую солнечное тепло на лице, слышу смех, а потом — темноту, холодную воду, леденящий легкие ужас и последний пузырь воздуха, уходящий наверх. Кевин Моррис. Мальчик, утонувший в карьере. 1974 год.
Вот шарик, мигающий тревожно и часто. В голове — запах гари, потрескивание огня, крики, запертая дверь и невыносимый жар. Сара Джейнсон. Девочка, погибшая при пожаре в сарае. 1961 год.
Вот шарик с тусклым, угасающим синим светом. Прикосновение — и я чувствую холод камня, непроглядную тьму, сковывающий тело ужас и последний, одинокий вздох в кромешной тишине. Старик Артур. Отшельник, умерший от голода и холода в своей хижине. 1955 год.
Я понял. Эти шарики были не игрушками. Это были саркофаги. Консервные банки для душ. Моя тихая, пахнущая лавандой бабушка, которую все в городе помнили как добрую и немного странную женщину, была не коллекционером. Она была архивариусом смерти. Она собирала последние, самые яркие вспышки человеческого страха.
Я стал одержим. Я проводил в подвале часы, прикасаясь к шарикам, проживая последние мгновения тех, кто был в них заточен. Я чувствовал их боль, их отчаяние, их леденящий ужас. И с каждым разом огоньки внутри шариков горели все ярче, подпитываемые моим вниманием, моим сопереживанием. Я был для них новой батарейкой, свежей душой, которая подливала масла в их вечную лампаду.
А потом я нашел тринадцатый шарик.
Он лежал отдельно, на дальней полке, завернутый в истлевшую черную ткань. Он был больше других, черный и матовый, и сквозь его непрозрачную поверхность едва просачивался багровый, нездоровый свет, словно от раскаленного докрасна металла. Он был тяжелее и холоднее остальных.
Предчувствие беды сжало мое горло, но любопытство было сильнее. Я прикоснулся к нему.
Боль. Не эмоциональная, а физическая, острая, рвущая. В висках застучал молот, в глазах потемнело. В голову ударили образы, чужие и отвратительные.
Я сижу в этом самом подвале. Не в этом, освещенном лучом моего фонаря, а в другом, более старом, пропахшем кровью и озоном. Передо мной на верстаке разложены инструменты. Сверла, паяльная лампа, молоток, тигли с расплавленным стеклом. Я что-то делаю. Я что-то создаю. Я напеваю старую детскую песенку, а мои руки, старые и костлявые, делают свою работу. Я заталкиваю что-то мягкое, теплое и отчаянно сопротивляющееся в раскаленную стеклянную форму. Раздается шипение, и крик обрывается. Огонек внутри вспыхивает. Еще один. Еще одна свеча для моего королевства... Еще один светлячок в моей коллекции.
Это была память моей бабушки. Не жертвы. Палача.
Она не просто собирала их. Она их создавала. Она находила тех, кого все забыли, тех, чье исчезновение никого не удивит, и запечатывала их последний страх в стекло. Чтобы скрасить свое одиночество. Чтобы у нее была своя мерцающая свита.
Я сидел на холодном полу подвала, дрожа, глядя на коробку. Тринадцатый шарик, багровый, лежал среди других, как гнилой зуб. И вдруг меня осенила самая ужасная догадка. Огоньки горели так ярко не только благодаря старым страхам. Их подпитывал я. Мое внимание. Мое любопытство. Мое вторжение в их вечный покой.
Я был их новой пищей.
С тех пор прошло много лет. Мама так и не нашла работу, и мы остались в этом проклятом доме. Я вырос. Стал таким же тихим и замкнутым, как и все в Проктор-Миллз. Я никогда не спускаюсь в подвал. Я забил дверь гвоздями и заставил ее старым шкафом.
Но я знаю, что они там. Все двенадцать. И тринадцатый.
Иногда, в самые тихие ночи, когда в доме скрипят половицы, я слышу это. Едва уловимый, но отчетливый звон. Будто стеклянные шарики катятся по бетонному полу внизу. Они ждут. Ждут, когда я снова спущусь. Ждут, когда я возьму их в руки. Ждут, чтобы поделиться со мной своим вечным, незатухающим ужасом.
А самый черный, багровый шарик... он ждет больше всех. Потому что в нем живет не страх жертвы. В нем живет холодный, спокойный восторг охотника. И он шепчет мне беззвучно, прямо в душу, что королевство не должно оставаться без короля. Что у меня такие же, как у бабушки, руки. И такие же, как у нее, глаза.
Голодные глаза.