— То есть, как это — ничего? — Игорь уронил вилку на тарелку. Звякнуло громко, неприятно. Марина вздрогнула.
Он смотрел на неё так, будто она лично украла у него последнюю надежду. Сдвинутые к переносице брови, поджатые губы. Знакомое, ненавистное выражение лица. Оно появлялось всегда, когда что-то шло не по его плану.
— Так, — тихо ответила Марина, отодвигая свой остывший кофе. — Нотариус сегодня позвонила. Мама всю квартиру и вклад оставила Леночке. Моей сестре.
— Леночке? — Игорь усмехнулся, но смешок вышел злым, каркающим. — Конечно, Леночке. А тебе? Тебе что? Шиш с маслом?
— Мне — дачу.
— Дачу! — он откинулся на спинку стула. Стул скрипнул под его весом. — Эту развалюху в ста километрах от города? Эту халупу, в которую вкладывать и вкладывать? Это она так тебя оценила? Собственную дочь?
Марина молчала. Что тут скажешь? Она и сама была… удивлена. Нет, не так. Ошарашена. Она ведь была ближе к матери. Она ухаживала за ней последние три года. Она моталась через весь город после работы, привозила продукты, лекарства. Сидела с ней, когда той было одиноко. Лена жила в другом городе, звонила раз в неделю, присылала деньги. Деньги — это хорошо, конечно. Но разве они заменят живое тепло?
— Подожди, — Игорь наклонился к ней через стол, его глаза сузились. — А я? Про меня там что-нибудь есть?
— Про тебя? — Марина подняла на него глаза. — С чего бы?
— С того! Я муж её дочери! Я двадцать пять лет её зятем был! Я эту дачу… я туда стол отвёз! Помнишь, старый кухонный?
Марине стало смешно. Горько и смешно. Стол. Старый кухонный стол, который они собирались выбрасывать. Игорь тогда сжалился, решил отвезти на дачу. «Пригодится ещё». Вот и вся его помощь за долгие годы.
— Нет, Игорь. Про тебя там ничего нет.
Он смотрел на неё долго, изучающе. Воздух на кухне стал плотным, тяжёлым. Даже промозглый холод, тянувший от окна, не мог разогнать эту духоту.
— Не получил наследство от тёщи? Значит, теперь я виновата? — не выдержала она, и голос её предательски дрогнул.
Игорь отвёл взгляд. Прошёлся по кухне, остановился у окна, побарабанил пальцами по подоконнику.
— А ты нет, что ли? — сказал он глухо, не оборачиваясь. — Ты же с ней последняя общалась. Могла бы и словечко замолвить. Напомнить, что у неё не только Леночка есть. И не только ты. Что у тебя муж имеется. Семья.
Марина смотрела на его широкую, сутулую спину. И вдруг поняла, что всё это время, все эти три года её метаний между работой, домом и больной матерью, он не сочувствовал ей. Он не жалел её. Он ждал. Просто ждал, когда всё закончится и можно будет делить… Что делить? Мамину скромную двушку в старом доме? Вклад, который она копила всю жизнь с пенсии?
Внутри что-то оборвалось. Тонкая ниточка, которая ещё связывала её с этим человеком. Она вдруг вспомнила, как двадцать пять лет назад они стояли в этой самой кухне. Только кухня была другая — чужая, съёмная. И они были другие. Молодые, счастливые. Игорь тогда обнимал её и говорил: «Маринка, всё у нас будет! Своя квартира, машина. Прорвёмся!»
И ведь прорвались. Купили эту квартиру в ипотеку, выплатили. Сына вырастили, женили. Сын теперь живёт отдельно, своя семья. Всё как у людей. Только куда делся тот парень, который обещал прорваться вместе? Почему вместо него теперь этот чужой, жадный мужчина, который смотрит на неё с упрёком за то, что её мать ничего ему не оставила?
Скрипнула половица под его ногой. Он вернулся к столу, сел. Взял свою чашку, сделал глоток, поморщился.
— Чай остыл.
— Кофе, — машинально поправила она.
— Тем более, — он отодвинул чашку. — Значит, Леночке — квартира. А нам — сарай с дырявой крышей. Справедливо. Твоя мать всегда была… со странностями.
— Не смей так говорить о ней, — голос Марины стал твёрдым. — Она умерла всего сорок дней назад.
— И что? От этого её завещание умнее стало? Она что, не понимала, что у Ленки своя трёшка есть, муж-бизнесмен? А мы вдвоём тут, в двушке? Нам бы расшириться не мешало. Внуки пойдут, куда их? В эту конуру?
Марина смотрела на него и не узнавала. Или… не хотела узнавать все эти годы? Закрывала глаза, сглаживала углы, оправдывала. «Устал на работе», «трудный период», «он не это имел в виду». А он, оказывается, всегда это и имел в виду. Деньги. Квадратные метры. Выгоду.
Она встала, начала молча убирать посуду со стола.Поставить тарелки в раковину. Собрать крошки со скатерти. Вытереть стол. Привычные действия успокаивали. Создавали иллюзию порядка, когда внутри всё рушилось.
— Что молчишь? — не выдержал Игорь. — Сказать нечего? Совесть заела?
— Какая совесть, Игорь? — она повернулась к нему, руки её были мокрыми от воды. — В чём я должна была тебя убедить? В том, что ты хороший зять? Так ты им не был. Ты маму мою видел три раза в год — на её день рождения, на Новый год и восьмого марта. И то, сидел с таким лицом, будто тебе одолжение делают.
— Я работал! — рявкнул он. — Вкалывал, чтобы у тебя всё было! Чтобы сын твой на всём готовеньком жил!
— Сын наш, — поправила она. — И работал ты для нашей семьи. А не для моей мамы. Она у тебя копейки не взяла. Наоборот, нам помогала, когда Серёжка маленький был. Ты забыл?
Он помрачнел. Конечно, забыл. Или сделал вид,что забыл. Он вообще обладал удивительной способностью помнить только то, что ему выгодно. Он помнил старый стол, отвезённый на дачу. Но не помнил, как тёща сидела с больным Серёжкой, чтобы Марина могла выйти на работу. Не помнил, как она отдавала им половину своей пенсии, когда у Игоря были проблемы с бизнесом в девяностые.
— Это когда было, — пробурчал он. — Дела давно минувших дней.
— А стол на даче — это дела сегодняшние? — не удержалась Марина.
Он вскочил.
— Знаешь что… — начал он, но замолчал. Походил снова по кухне. Скрип, скрип, скрип. Этот звук сводил с ума. — Я не понимаю, почему ты её защищаешь. Она же и тебя прокатила! Оставила с носом. Родную дочь!
— Это её право, — тихо сказала Марина. — Её деньги, её квартира. Как хотела, так и распорядилась.
— Право… — передразнил он. — А твоё право где? Право на нормальную жизнь? Ты же понимаешь, что Лена эту квартиру продаст. И деньги себе заберёт. Тебе и копейки не даст. Она же у нас… деловая.
В этом он был прав. Сестра позвонила вчера. Сообщила, что уже нашла риэлтора. Сказала бодрым голосом: «Маринка, ну а что квартире простаивать? Коммуналку платить. А так — деньги. Мне тут на расширение как раз не хватает». Про то, чтобы поделиться, и речи не шло.
— Это её дело, — повторила Марина, но уже менее уверенно.
— Нет, это НАШЕ дело! — Игорь стукнул кулаком по столу. Посуда в сушилке жалобно звякнула. — Мы — семья! И если твою сестру мать облагодетельствовала, а тебя нет, то сестра должна поделиться! По-человечески! По-сестрински! Ты должна ей позвонить и потребовать свою долю!
— Что?! — Марина смотрела на него во все глаза. — Потребовать? Игорь, ты в своём уме? Я буду у сестры деньги выпрашивать?
— Не выпрашивать, а требовать! Половину! Это справедливо! Ты за матерью ухаживала! Ты! А не она!
Он говорил громко, убеждённо. И на секунду Марина почти поддалась. А ведь и правда… Почему так? Почему вся тяжесть последних лет легла на её плечи, а все бонусы достались Лене? Обида, которую она загоняла вглубь, начала подниматься.
Но потом она снова посмотрела на Игоря. На его горящие алчностью глаза, на пятна, пошедшие по шее. И поняла — он печётся не о её справедливости. Он печётся о деньгах, которые могли бы стать его. Или хотя бы частично его. Он уже мысленно потратил их. На новую машину. На ремонт в квартире. На поездку на юг, о которой он гудел ей все уши последний месяц.
— Нет, — сказала она твёрдо. — Я не буду никому звонить. И ничего требовать не буду.
— Дура! — выплюнул он. — Просто клиническая дура! Тебя всю жизнь все используют, а ты и рада! Мать использовала, сестра использует, а ты только улыбаешься!
Он схватил куртку, которая висела на стуле, и пошёл в коридор. Хлопнула входная дверь. Марина осталась одна.
Она села на стул, на котором только что сидел он. Место ещё хранило его тепло. Но в квартире стало холодно. Промозглый холод теперь был не только за окном. Он был внутри.
Она сидела долго, глядя в одну точку. Вспоминала. Маму. Как та в последний месяц совсем ослабла. Как брала её, Маринину, руку в свою, сухую, и говорила: «Доченька, ты прости меня, если что не так». Марина тогда отмахивалась: «Мам, ну что ты такое говоришь! Всё так!». А может, уже тогда надо было спросить? Что «не так»? Может, она хотела что-то сказать? Объяснить?
Скрипнула половица в коридоре. Марина вздрогнула. Игорь вернулся? Нет, шаги были не его. Лёгкие, почти неслышные. И запах… Запах валерьянки и старого дерева. Мамин запах. Марине стало жутко. Она тряхнула головой. Нервы. Всё это нервы.
Она встала и пошла в комнату. Нужно было чем-то заняться. Разобрать вещи. Посмотреть телевизор. Что угодно, лишь бы не думать. Но мысли лезли в голову сами.
Почему мама так поступила? Она не могла не понимать, что это решение разрушит их семью. Или… она именно этого и хотела? Хотела показать Марине, кто такой её муж на самом деле? Использовала своё завещание как лакмусовую бумажку? Жестоко. Но так похоже на маму. Она всегда была женщиной резкой, прямой.
А может, причина в другом? Может, Лена ей что-то наговорила? Нажаловалась на жизнь, на нехватку денег? Лена это умела. С детства. Чуть что — сразу в слёзы. И мама тут же таяла, бросалась утешать, покупать новую куклу. А Марина… Марина была сильная. Марина справится. Так ей всегда говорили.
Она достала старый фотоальбом. Вот они с Леной маленькие, в одинаковых платьицах. Вот мама, молодая, красивая, держит их за руки. Вот отец… Отец умер рано, Марина его почти не помнила. Вся жизнь прошла под маминым крылом. Сильным, властным крылом.
Телефонный звонок разрезал тишину. Марина взяла трубку. Сестра.
— Маринка, привет! — голос у Лены был виновато-бодрый. — Ты как там? Я тут звоню… В общем, я решила. Раз уж мне квартира досталась… Я тебе с дачей помогу. Крышу перекрыть надо, я знаю. Я дам денег.
Марина молчала.
— Ну, что ты молчишь? — Лена занервничала. — Это же справедливо, правда? Ты не обижаешься на маму?Не знаю, что она имела в виду.
«Теперь я знаю», — подумала Марина.
— Спасибо, Лена, — сказала она вслух. — Не надо денег. Я сама справлюсь.
— Как это сама? — удивилась сестра. — Там же много нужно!
— Ничего. Справлюсь.
Она положила трубку. Села на диван. В голове была звенящая пустота. Игорь прав. Она дура. Но не потому, что отказалась от денег. А потому, что двадцать пять лет жила в иллюзии. В иллюзии семьи, любви, поддержки. А на самом деле всё это время она была одна. Совершенно одна.
Игорь вернулся поздно ночью. Тихий, трезвый. Прошёл на кухню, что-то там погремел, потом лёг спать в гостиной, на диване. Он не сделал ни одной попытки поговорить. И Марина была ему за это благодарна. Говорить было не о чем. Всё было сказано.
Утром он собрался и ушёл на работу, не сказав ни слова. Марина тоже собралась. Только не на работу. Она взяла отгул. Ей нужно было съездить в одно место.
Старая мамина квартира встретила её тишиной и знакомым запахом. Валерьянка, сушёные травы, что-то ещё, неуловимо-родное. Марина медленно прошла по комнатам. Всё было на своих местах. Фарфоровые слоники на комоде. Фотографии в рамках. Стопка журналов «Работница» на журнальном столике.
Она начала разбирать бумаги. Это было самым трудным. Старые письма, квитанции, какие-то вырезки из газет. Мама была человеком аккуратным, ничего не выбрасывала. Марина складывала всё в большие мусорные мешки, оставляя только документы и фотографии.
В ящике письменного стола, под стопкой старых открыток, она нашла её. Небольшую записную книжку в твёрдом бордовом переплёте. Это был мамин дневник. Марина знала, что мама его вела, но никогда не видела. Она колебалась. Читать чужие дневники — неправильно. Даже если это дневник твоей матери.
Но что-то заставило её открыть его. Может быть, слова Лены о том, что мама была «странной». Может быть, отчаянное желание найти ответы.
Дневник был исписан аккуратным, убористым почерком. Записи шли нерегулярно. Неделя за неделей, год за годом. Марина листала страницы, выхватывая отдельные фразы.
«…Маринка опять приходила. Уставшая, замученная. А этот её тюфяк на диване лежит, футбол смотрит. Говорит, устал. А она не устала? После работы ко мне, потом домой, ужин готовить. Эх, дочка, дочка. За что ж ты так себя не любишь…»
«…Лена звонила. Жаловалась, что денег не хватает на новую машину. А старой всего два года. У них дом — полная чаша. А всё мало. Ненасытная. Вся в отца…»
«…Игорь сегодня заезжал. Один. Без Маринки. Просил в долг. На развитие бизнеса. Глаза бегают, врёт что-то. Не дала. Обиделся. Сказал, что я ему не родная. А он мне кто? Чужой мужик, который мою дочь за прислугу держит…»
Марина закрыла глаза. Стыд и боль обожгли её. Значит, мама всё видела. Всё понимала. И молчала. Почему? Жалела её?
Она листала дальше. Последние записи были сделаны уже незадолго до смерти. Почерк стал неровным, буквы плясали.
«…Врачи сказали — недолго осталось. Страшно. Но больше страшно за Маринку. Как она одна будет? Этот её Игорь её со свету сживёт, как только меня не станет. Он ведь только квартиру мою ждёт. Думает, тут миллионы. А тут — старый дом и долги по коммуналке…»
«…Придумала. Жестоко, может быть. Но по-другому она глаза не откроет. Леночке — квартиру. Ей всё равно, она деловая, продаст и не задумается. А Маринке — дачу. Пусть злится, пусть обижается. Но может, хоть тогда поймёт, что муж её — пустое место. Что надеяться можно только на себя. Дача — это земля. Земля всегда прокормит. А квартира… Пыль. Сегодня есть, завтра нет…»
Марина уронила дневник. Слёзы, которые она так долго сдерживала, хлынули ручьём. Она плакала от обиды на мать, от жалости к себе, от ненависти к Игорю. И от внезапного, ослепительного прозрения. Мама не предала её. Мама пыталась её спасти. Так, как умела. Жестоко, прямолинейно, но… с любовью.
Она просидела на полу, среди разбросанных бумаг, наверное, час. Потом встала. Умылась.На неё смотрела незнакомая женщина. С красными, опухшими глазами, но с твёрдым, решительным взглядом.
Домой она вернулась поздно вечером. Игорь был уже там. Сидел на кухне, хмуро смотрел телевизор.
— Где была? — спросил он, не поворачивая головы.
— У мамы в квартире разбиралась, — ответила Марина. Она прошла к шкафу, достала большую дорожную сумку и начала молча складывать в неё свои вещи.
— Это что ещё за цирк? — Игорь вскочил. — Ты куда собралась?
— Я ухожу, Игорь.
— Куда? К сестрице своей богатенькой? Жаловаться?
— На дачу, — спокойно ответила она.
Он рассмеялся. Громко, издевательски.
— На дачу? В эту дыру? Зимой? Ты с ума сошла? Ты там замёрзнешь через три дня!
— Не замёрзну. Там печка есть.
— И что ты там делать будешь одна? Волком выть?
— Буду учиться жить одна. Без тебя.
Он перестал смеяться. Посмотрел на неё внимательно. Кажется, до него начало доходить, что это не шутка.
— Ты из-за квартиры, что ли?— Марин, ну я же вспылил. Пойми, мне обидно за нас. За тебя, в первую очередь. Я же как лучше хотел…
— Я знаю, как ты хотел, Игорь. Лучше. Для себя.
Она застегнула молнию на сумке. Сумка получилась тяжёлой.
— Постой, — он шагнул к ней, попытался взять за руку. — Ну давай поговорим. Спокойно. Всё же можно решить. Ну, ошиблась твоя мать. С кем не бывает? Мы же семья…
— Мы больше не семья, Игорь. Ты сам всё разрушил.
Она пошла к выходу. Он преградил ей дорогу.
— Я тебя не пущу! Ты моя жена!
— Уйди с дороги.
В её голосе было столько холодного металла, что он невольно отступил. Она открыла дверь.
— И вот ещё что, — сказала она, уже стоя на пороге. — Квартира эта, в которой ты остаёшься. Она ведь не только твоя. Она и моя тоже. Мы её вместе покупали. Так что подумай об этом. На досуге.
Она вышла и захлопнула дверь. Щёлкнул замок. Она не стала вызывать лифт, пошла пешком. Ступенька за ступенькой. Прочь из этой жизни. Прочь от этого человека.
На улице было темно и холодно. Промозглый ветер пробирал до костей. Но Марина его почти не чувствовала. Внутри неё горел огонь. Огонь злости, обиды и… свободы. Она свободна. Впервые за двадцать пять лет.
Она доехала до дачного посёлка на последней электричке. Ночь, тишина. Только снег скрипит под ногами. Вот и её участок. Старый, покосившийся забор. Тёмные окна дома. Она достала ключ, который всегда носила с собой. Замок заржавел, поддался не сразу. Скрипнула дверь.
Внутри пахло сыростью и забвением. Холодно, как в погребе. Она нащупала выключатель. Загорелась тусклая лампочка. Мебель, накрытая старыми простынями, казалась призраками.
Она прошла к печке. Дрова были сложены рядом. Мама всегда оставляла запас. Марина скомкала газету, положила щепок, подожгла. Огонь занялся не сразу, нехотя. Но вот он разгорелся, затрещал, облизывая поленья. Стало светлее и чуточку теплее.
Она села на табуретку перед огнём и стала смотреть на пламя. Мыслей не было. Только гулкая пустота внутри и тихое, ровное гудение огня в печи. Она справится. Она всё сможет. Теперь она это точно знала.
Игорь начал звонить на следующий день. Сначала требовал вернуться. Потом угрожал. Потом умолял. Марина не брала трубку. Потом он начал слать СМС. «Марина, я был неправ. Прости. Возвращайся». «Я люблю тебя». «Без тебя дом пустой».
Она читала их с холодной усмешкой и стирала. Слишком поздно. Двадцать пять лет слишком поздно.
Через неделю он приехал. Стоял у ворот, кричал что-то. Она не вышла. Он постоял, попинал калитку и уехал.
Жизнь на даче налаживалась. Марина растопила печь, убралась в доме. Привезла из города продукты, книги. Научилась колоть дрова. Это оказалось не так уж и сложно. Каждый удар топора по полену отдавался в душе странным удовлетворением. Будто она раскалывала на части свою прошлую жизнь.
Соседи, которые жили здесь круглый год, сначала смотрели на неё с удивлением. Потом привыкли. Здоровались, иногда заходили поговорить. Старый дед Матвей помог починить крыльцо. Соседка тётя Шура приносила молоко от своей козы. Люди здесь были другие. Простые, настоящие.
Однажды, разбирая старые вещи на чердаке, она наткнулась на коробку. В ней были старые мамины документы, которые Марина привезла из городской квартиры и ещё не успела толком перебрать. Она села прямо на пыльный пол и начала пересматривать бумаги. Ипотечные договоры, свидетельства о рождении, старые паспорта…
И тут она нашла его. Странный, сложенный вчетверо лист бумаги. Это была копия договора купли-продажи. Договор был свежий, всего полугодовой давности. Согласно ему, её мать, Антонина Петровна, продала квартиру. Квартиру? Какую квартиру? У неё ведь была только одна, та, что осталась Лене.
Марина вчиталась в адрес. Улица Гришина, дом 5. Она не знала такого адреса. Сумма сделки была внушительной. Очень внушительной. Деньги, согласно договору, были переведены на банковский счёт. Номер счёта прилагался.
Сердце Марины заколотилось. Что это? Откуда у мамы ещё одна квартира? И почему она её продала прямо перед смертью? И где деньги? На вкладе, который достался Лене, была совсем другая, гораздо меньшая сумма.
Она перевернула лист. На обороте, карандашом, был написан номер телефона. Без имени. Просто одиннадцать цифр.
Марина смотрела на этот номер, и холодок пробежал у неё по спине. Это была какая-то тайна. Мамина тайна. И эта тайна, она чувствовала, была гораздо важнее и страшнее, чем ссора с мужем и несправедливое завещание. Это было что-то, что могло перевернуть всё её представление не только о муже, но и о матери, которую, как ей казалось, она так хорошо знала.
Конец 1 части, продолжение уже доступно по ссылке, если вы состоите в нашем клубе читателей.