Нина смотрела в глазок, и мир сузился до этого маленького, искажённого круга. Там, на тускло освещённой лестничной клетке, стоял её муж. Её жизнь. И рядом — чужая, новая жизнь, нагло и беззастенчиво утверждающая свои права. Секунды растянулись в вечность. Рука, лежавшая на дверной цепочке, похолодела. Она могла не открывать. Сделать вид, что её нет дома. Затаиться, переждать, и они уйдут. Но что-то внутри, та самая злая, колючая сила, что проснулась в ней час назад, толкнула руку вперёд.
Щёлкнул замок. Ещё один. Она потянула тяжёлую дверь на себя.
Виктор вздрогнул, не ожидая, что она откроет так быстро. Девчонка за его спиной испуганно пискнула и попыталась спрятаться, что было довольно сложно с её габаритами. Промозглый холод с площадки тут же ворвался в тёплую прихожую, принеся с собой запах сырости и сигаретного дыма от соседей.
— Нина… — начал он, но голос сорвался.
Нина молчала. Она перевела взгляд с его растерянного лица на девчонку. Та была совсем юной, лет двадцати пяти, не больше. Дешёвая болоньевая куртка расстёгнута, под ней — растянутый свитер. Бесхитростное, заплаканное лицо, искусанные губы. Взгляд затравленного зверька. Нина почувствовала укол брезгливой жалости.
— Проходите, — сказала она ровным, безжизненным голосом.
Она отошла в сторону, пропуская их в квартиру. Виктор шагнул первым, неловко втаскивая свою сумку. Девчонка прошмыгнула следом, опасливо озираясь, будто боялась, что Нина её ударит.
— Разувайтесь, — так же ровно добавила Нина и, не глядя на них, прошла на кухню.
Она слышала, как они возятся в коридоре. Как Виктор что-то шипит на свою спутницу, а та всхлипывает в ответ. Скрип половиц под её ногами казался единственным знакомым и надёжным звуком в этом новом, рухнувшем мире. На кухне она механически включила чайник — тот самый, новый, из-за которого всё началось. Руки действовали сами по себе, пока мозг отчаянно пытался собрать воедино осколки реальности.
Они вошли на кухню, когда чайник уже закипал. Виктор подтолкнул девчонку к табурету, а сам остался стоять посредине, переминаясь с ноги на ногу.
— Это Оля, — выдавил он наконец.
Оля подняла на Нину глаза, полные слёз.
— Здравствуйте… Простите…
— За что ты просишь прощения? — спросила Нина, не повышая голоса. Её собственное спокойствие пугало её больше, чем крик. — За то, что спишь с моим мужем? Или за то, что пришла в мой дом?
Оля снова всхлипнула и уткнулась лицом в ладони.
— Нина, не надо, — вмешался Виктор. — Она не виновата. Это я… так получилось.
— «Так получилось», — эхом повторила Нина. Она посмотрела на него в упор. На человека, с которым прожила тридцать пять лет. Которому варила борщи, стирала рубашки, растила дочь. Которого прощала, жалела, оправдывала. Сейчас перед ней стоял чужой, жалкий мужчина с бегающими глазами. — Что именно у тебя «получилось», Витя? Ребёнка сделать? Или смелости набраться и притащить свою пассию ко мне домой?
— Нам некуда идти! — выпалил он. — Понимаешь? Совсем некуда!
Нина налила кипяток в три чашки. Достала сахарницу. Её размеренные, будничные движения резко контрастировали с напряжением, повисшим в воздухе.
— Рассказывай, — она села за стол напротив них. — Я слушаю.
И он начал рассказывать. Сбивчиво, путано, постоянно сбиваясь и оправдываясь. О том, что с Олей они познакомились полгода назад. Она работала в столовой рядом с его конторой. О том, что его «сократили» ещё три месяца назад, а он боялся ей, Нине, сказать. Деньги, что «копил на машину», давно кончились. Жили на то, что он подрабатывал таксистом по ночам. Оля снимала комнату у какой-то бабки, но та её выгнала, когда узнала про беременность. Он забрал её к себе… то есть, в ту машину, на которой таксовал. Два дня они ночевали в машине. А сегодня он поссорился с ней, с Ниной, и ушёл. Думал, прорвётся. Но начался дождь, промозглый холод, Оля совсем раскисла, и он понял, что всё. Тупик. И он решил вернуться. К ней. Потому что она… она ведь не выгонит. Она всегда всё понимала.
Нина слушала этот сбивчивый, жалкий лепет и не чувствовала ничего. Пустота. Выжженная пустыня внутри. Вся её жизнь, все её жертвы, всё её терпение — всё это вело вот к этому вечеру. К этой кухне, где за её столом сидит беременная любовница её мужа, а сам он, её «каменная стена», стоит и мямлит, как нашкодивший школьник.
— Ты хочешь, чтобы мы жили здесь все вместе? — спросила она, когда он замолчал. — Я, ты и она?
— Ну… не совсем, — заюлил Виктор. — Просто на время. Пока я что-нибудь не придумаю. Найду работу, снимем квартиру… Нина, войди в положение! Ей скоро рожать! На улицу же не пойдём!
— Почему? — спросила Нина. — Ты же ушёл. Собрал вещи и ушёл. Ты принял решение. Ты — мужчина. Вот и решай свои проблемы сам.
— Нина! Как ты можешь! — в его голосе появились злые, обвиняющие нотки. — У тебя сердца нет!
— Сердце? — Нина криво усмехнулась. — Ты растоптал моё сердце тридцать пять лет назад, Витя. Просто я этого не замечала. Я была слишком занята — подтирала за тобой, сглаживала твои углы, берегла твой авторитет. А сердца давно нет. Ты его съел. Вместе с моими борщами.
Она встала. Подошла к Оле. Та сжалась в комок.
— Тебе сколько лет, девочка? — мягко спросила Нина.
— Двадцать четыре, — прошептала та.
— Ты его любишь?
Оля подняла на неё свои заплаканные глаза и растерянно кивнула.
— Любишь. Понятно. — Нина вздохнула. — Значит, слушай меня внимательно. Сейчас вы оба встаёте и уходите.
— Куда?! На улицу?! — взвился Виктор.
— Туда, где вы были до этого. В машину. К друзьям. Куда угодно. Это больше не моя проблема. Ты сделал свой выбор, Витя. Ты ушёл от меня к ней. Так будь с ней до конца.
— Я подам на развод! На раздел имущества! — закричал он, поняв, что уговоры не действуют. — Эта квартира и моя тоже! Половина моя!
— Подавай, — спокойно ответила Нина. — Дели. Через суд. А сейчас — уходите. Из моего дома.
Она открыла кухонный шкафчик, достала пачку печенья и банку тушёнки. Положила их в пакет. Достала из кошелька несколько тысячных купюр. Протянула всё это ошарашенной Оле.
— Возьми. Тебе сейчас нужно есть. А на это снимешь комнату на пару дней. Дальше пусть он думает. Он же у тебя мужчина.
Оля недоверчиво посмотрела на деньги, потом на Нину.
— Я… я не могу…
— Можешь, — твёрдо сказала Нина. — Ты не виновата. Ты просто дура. Такая же, какой я была в твоём возрасте. Но у тебя ещё есть шанс поумнеть. А теперь идите.
Она повернулась к Виктору. В его глазах была ненависть. Ненависть униженного человека, чей план провалился.
— Ты ещё пожалеешь, Нина! — прошипел он. — Одна сдохнешь в этой квартире!
— Возможно, — согласилась она. — Но это будет моя смерть, в моей квартире. А не ваша жизнь. Вон.
Она указала на дверь. И в её спокойном жесте было столько непреклонной силы, что Виктор сдулся. Он понял, что проиграл. Окончательно и бесповоротно. Он злобно схватил Олю за руку, рванул её с табурета и потащил в коридор.
— Пошли отсюда! Видишь, какая она! Бессердечная!
Они снова неуклюже обувались. Оля, всхлипывая, пыталась засунуть деньги и пакет в свою сумку. Виктор что-то бормотал себе под нос, проклиная всё на свете. Наконец, снова лязгнул замок, и скрипучая дверь захлопнулась за ними.
Тишина.
Нина стояла посреди кухни. Она не чувствовала ни победы, ни облегчения. Только огромную, всепоглощающую усталость. Она медленно подошла к столу. На нём так и стояли три чашки. Две нетронутые, а в её — остывший кофе. Она взяла свою чашку, подошла к раковине и вылила содержимое.
Потом вернулась в комнату. Её взгляд упал на этюдник, так и оставшийся лежать на полу. Она подняла его, положила на кровать. Открыла. Достала картонку с подсолнухами. Яркое солнце. Синее небо. Беззаботное счастье.
Она провела пальцем по этому синему небу. И впервые за весь вечер из её глаз хлынули слёзы. Это были не слёзы жалости к себе или обиды. Это были слёзы прощания. С прошлой жизнью, с прошлым мужем, с прошлой Ниной, которая умерла сегодня вечером на её кухне.
Она плакала долго, беззвучно, пока не кончились слёзы. Потом умылась холодной водой, вернулась в комнату. Взяла этюдник, чистый лист картона и карандаш. Села у окна. За окном была тёмная, непроглядная ночь. Ничего не было видно. Но она знала, что скоро наступит рассвет. И это будет её рассвет.