Чужая территория
Он стоял на пороге детской, заслоняя собой слабый свет из коридора, и слова его прозвучали не как просьба или обсуждение, а как холодная, безвозвратная констатация факта.
— Родители завтра приедут.
Лариса медленно оторвалась от швейной машинки, и игла, замершая в полувертикали, блеснула под светом настольной лампы. Она не сразу ответила, давая себе время осознать услышанное, пока в ушах стоял ещё гулкий стук мотора и шелест строчки.
— Надолго? — спросила она наконец, и собственный голос показался ей чужим, приглушённым.
— Дней на двенадцать, — Олег не поднимал глаз от экрана телефона, его пальцы бесцельно листали ленту новостей. — Отцу путёвку дали в санаторий, процедуры там, но без проживания. Им нужно где-то жить, пока он ходит на лечение.
Она отпустила педаль машинки. Нитка, истая и послушная секунду назад, натянулась с тихим щелчком и оборвалась, повиснув беспомощным хвостиком.
— Ты хотел со мной посоветоваться? — проговорила Лариса, и в самой формулировке вопроса уже звучал горький ответ.
Олег поднял на неё глаза, и в его взгляде мелькнуло неподдельное, почти детское удивление, будто он не понимал самой сути её вопроса.
— Это мои родители. Куда им ещё деваться?
Лариса сжала в руке край тонкой шерстяной юбки, которую подшивала для клиентки. В горле встал ком из всех невысказанных слов: о том, что эту квартиру они снимали вскладную, но последние три месяца платила она одна, пока он, уволившись со старой работы, пребывал в поисках чего-то более достойного. Что у неё, в отличие от него, были заказы, жёсткие сроки, и эта швейная машинка в углу детской — единственный в их тесной трёхкомнатной хрущёвке угол, где она могла работать. Что двенадцать дней — это почти две недели выпадания из графика, из заработка, из жизни.
Но в глубине комнаты, за письменным столом, придвинутым к тёплой батарее, сидел Кирилл и, наклонившись над тетрадкой, делал уроки, и она увидела, как его спина внезапно застыла, а уши насторожились, уловив напряжение в их голосах.
— Хорошо, — сказала она, и это короткое слово далось ей ценой невероятного усилия.
Олег кивнул, удовлетворённо, и удалился, оставив в воздухе витать тяжёлое молчание. Лариса с дрожащими от волнения руками попыталась вдеть новую нитку в иголку, но тонкое ушко упрямо ускользало, плясало перед её глазами, словно насмехаясь над её тщетными попытками.
***
На следующий день они прибыли к самому обеду. Лариса, услышав звонок, открыла дверь, помогла занести внушительные, потертые чемоданы. Валентина Степановна переступила порог прихожей, остановилась как вкопанная и, подняв голову, с чувством глубоко вдохнула, принюхиваясь.
— Ларочка, у вас здесь невыносимо душно. Когда последний раз окна настежь открывали?
— Сегодня утром, — тихо ответила Лариса, снимая с вешалки своё собственное пальто, чтобы освободить крючок для гостей.
— Мало, милая, совершенно недостаточно. Воздух застоявшийся, затхлый, — свекровь с неодобрением покачала головой, снимая кашемировое пальто и с наслаждением разминая плечи.
Борис Михайлович, не проронив ни слова, молча прошел в комнату и поставил свой чемодан у стены с таким видом, будто водружал знамя на завоёванной территории. Валентина Степановна, словно ревизор, проследовала на кухню. Остановившись у плиты, она провела указательным пальцем по столешнице и, scrutinizingly разглядев кончик, сокрушённо вздохнула.
— Пыль, Ларочка, пыль! Олег, ты бы жене по хозяйству помогал, небось, одна не справляется.
Лариса стояла в дверном проёме, сжимая в руках чужое, ещё хранящее зимний холод пальто. Олег, перекладывая продукты из пакета в холодильник, лишь молча пожал плечами.
— Мам, проходи, присядь, отдохни с дороги, — сказал он наконец, избегая встретиться взглядом с женой. — Сейчас чайку заварим.
— Да я сама, сама, не беспокойся, — Валентина Степановна уже деловито распахивала шкафчики, выискивая чашки. — Эту не надо, сынок, она же сколотая, видишь, по краю? Ларочка, у вас что, целого сервиза на всех не нашлось?
Лариса, не отвечая, повесила пальто на единственный оставшийся свободный крючок в глубине прихожей.
— Валентина Степановна, я сейчас постелю вам в нашей комнате.
— Не трудись сверх меры, милая. Мы люди простые, неприхотливые, нам бы лишь уголок.
Лариса прошла в единственную спальню — свою с Олегом. С усилием стянула свежее, надетое только вчера постельное бельё, достала из недр шкафа запасной, чуть потёртый на вид комплект. Олег зашёл следом, взял подушку.
— Ты где спать-то будешь? — спросила она, почти не разжимая губ.
— На диване, на кухне. А ты — с Кириллом, в детской.
Она молча кивнула, застилая кровать для гостей, раскладывая полотенца. В дверях возникла Валентина Степановна, окинула комнату испытующим взором.
— Ой, Ларочка, а шторы-то когда в последний раз стирали? Совсем серые, пылью пропахли.
— Месяца три назад, — выдавила Лариса, чувствуя, как по щекам разливается горячая волна стыда.
— Надо бы чаще, милая. Пыль, знаешь ли, оседает мгновенно, особенно в городе.
Лариса, не в силах вынести этот взгляд, вышла из комнаты и прошла в детскую. Кирилл сидел за столом, старательно выводил что-то в тетради. Валентина Степановна неотступно последовала за ней, её цепкий взгляд скользнул по углам, оценивая, взвешивая, находя изъяны.
— Ой, а это у вас что, швейная машинка? Прямо в детской, рядом с ребёнком?
— Да, — ответила Лариса, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Здесь у окна светлее всего. Мне удобно работать.
— Как-то это странно, неуютно. Ребёнку же спать мешает. И ткани эти повсюду разбросаны, — свекровь показала на рулон дорогой бежевой ткани, аккуратно стоявший на табуретке. — Надо бы в другое, более подходящее место убрать.
Лариса сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.
— Мне здесь удобно. Это моя работа.
— Ну-ну, не обижайся, милая, я же от чистого сердца, к лучшему.
***
Вечером, когда Кирилл наконец заснул, Лариса попыталась доделать срочный заказ. Юбку нужно было сдать завтра утром, но строчка упрямо ложилась криво, петляла. Мальчик ворочался на узкой кровати, и она замирала каждый раз, боясь включить машинку, чтобы не разбудить его.
В дверь бесшумно заглянула Валентина Степановна и, покачав головой, прошептала с укоризной:
— Ларочка, ты в такое время шум устраиваешь? Ребёнок же спит, ты ему покой нарушаешь.
— У меня заказ на завтра, с утра сдавать, — попыталась она объяснить, но голос звучал извиняюще.
— Ну и что с того? Перенеси сроки. Здоровье сына дороже каких-то твоих тряпок. И его сон — тоже.
Лариса молча выключила машинку. Собрала разложенные лекала и ткань, сложила всё в угол, чувствуя себя побеждённой.
Она легла рядом с Кириллом на краешек кровати, боясь пошевелиться, чтобы не потревожить его сон. Из-за тонкой стены доносились негромкие, но уверенные голоса — Валентина Степановна что-то рассказывала Олегу на кухне, и в её интонациях слышалась безраздельная власть.
Это была её квартира. Точнее, съёмная, но последние три месяца она платила за неё одна. Она здесь работала, растила сына, пыталась строить жизнь. А сейчас лежала на краю детской кровати, не в силах доделать работу, не в силах даже выпрямиться во весь рост.
***
Утром Валентина Степановна встала раньше всех. Лариса проснулась от густого, въедливого запаха жареной рыбы, который просочился даже в детскую. Одевшись, она вышла на кухню. Свекровь, повязав её же фартук, стояла у плиты и с аппетитом переворачивала на сковороде румяные куски хека.
— Доброе утро, Ларочка! Решила вам полезный завтрак приготовить. Мужчинам, да и растущему организму, нужна сытная, основательная еда с утра.
Запах ударил в ноздри, вызывая лёгкую тошноту. Лариса терпеть не могла этот тяжёлый, въедчивый аромат — он пропитывал всё вокруг, особенно ткани. А в детской на столе лежал рулон бежевого льна для срочного заказа на шторы.
— Валентина Степановна, я обычно не жарю рыбу. Запах очень стойкий, выветривается плохо.
— Пустяки, проветрим! Зато какая польза! — отмахнулась свекровь, с шумом перекладывая рыбу на тарелки.
Лариса молча распахнула на кухне окно настежь. Поток ледяного воздуха ворвался в комнату. Она прошла в детскую и проделала то же самое, надеясь хоть немного спасти драгоценную ткань.
К трапезе присоединились Олег и Борис Михайлович. Валентина Степановна сияла, раскладывая угощение.
— Кушайте на здоровье, пока горяченькое!
Кирилл, выглянув из детской, поморщился:
— Фу, как воняет рыбой!
— Кирилл! — строго одёрнула его Лариса.
— Ничего, ничего, — засмеялась Валентина Степановна, — дети всегда правду говорят. Но рыба — это сила, мальчик должен расти крепким.
После завтрака Лариса молча убирала со стола. Валентина Степановна, как тень, следовала за ней по квартире, её взгляд выискивал новые цели для критики.
— Ларочка, а вот тут, за диваном, пыль. И тут, на подоконнике, тоже. Надо бы капитально пропылесосить.
— Я вчера пылесосила, — устало ответила Лариса.
— Значит, плохо проходилась. Небрежно. Сейчас я покажу, как это делается по-настоящему.
Свекровь с деловым видом достала пылесос и принялась за работу. Дойдя до детской, она начала с грохотом передвигать мебель. Передвинула табуретку с тканью, с силой придвинула швейную машинку вплотную к стене.
— Вот, совсем другое дело. А то стояло всё посреди комнаты, как бельмо на глазу.
Лариса, войдя, увидела переставленные вещи и замерла.
— Валентина Степановна, мне теперь неудобно будет работать. Машинка стоит неустойчиво.
— Ничего, милая, привыкнешь. Зато какой порядок!
Лариса, не говоря ни слова, молча вернула табуретку на её законное место, аккуратно поставила машинку так, как ей было удобно. Валентина Степановна смерила её взглядом, полным упрёка, но на этот раз промолчала.
***
Вечером Борис Михайлович, устроившись на кухне с газетой, прищурился, разглядывая мелкий шрифт при свете центральной люстры.
— Олег, а у мальчика там, в комнате, лампа на столе имеется?
— Есть, настольная, — отозвался Олег из гостиной.
— Можно её к нам на время переставить? А то при общем свете читать неудобно, глаза устают.
Лариса, стоявшая у двери детской, замерла.
— Кириллу лампа нужна для уроков. Он при ней готовится.
— Ну один вечерок потерпит, — легко вставил Олег. — Может, и при люстре позаниматься.
— Нет, — твёрдо сказала Лариса. — Это его личная вещь. И она ему необходима.
Борис Михайлович пожал плечами, с видом оскорблённой невинности вернулся к чтению. Олег посмотрел на жену с нескрываемым раздражением, но счёл за лучшее промолчать.
Лариса зашла в детскую и прикрыла за собой дверь. Сев на край кровати, она с ужасом обнаружила, что руки её предательски дрожат. Даже вещи собственного сына теперь перестали быть неприкосновенными.
***
На третий день чаша терпения переполнилась. Утром ей нужно было отвезти готовый заказ в ателье — две пары штор и три юбки. Аккуратно упаковав всё в большую сумку, она стала собираться.
— Ларочка, ты это куда собралась? — раздался с кухни голос Валентины Степановны.
— В ателье. Сдавать заказ.
— А обед кто готовить будет? Мужчины-то голодные останутся.
Лариса застыла у порога, ощущая, как по спине пробегает холодок.
— Валентина Степановна, у меня работа. Мне нужно ехать.
— Ну так приготовь хоть что-нибудь заранее. Или я, по-твоему, должна за всех тут кухарничать?
Из ванной вышел Олег, привлечённый raised tones.
— Мам, не волнуйся, мы сами как-нибудь справимся.
— Какой ты сам, сынок, — вздохнула свекровь, смотря на него с материнской жалостью. — Жена должна о семье заботиться, это её долг.
Лариса, не в силах больше слушать, вышла, притворив за собой дверь с таким усилием, что стекло в ней задребезжало. В ателье она сдала заказ и получила деньги. Хозяйка, Нина Петровна, женщина с умными, проницательными глазами, внимательно на неё посмотрела.
— Лариса, ты на себя не похожа. Бледная, под глазами тени. У тебя всё в порядке?
— Всё нормально, — автоматически ответила та, отводя взгляд.
— Новые заказы возьмёшь? Тут три платья на срочную переделку.
Лариса кивнула, взяла свёрток с тканями. Вернулась домой к обеду. В квартире витал всё тот же навязчивый запах жареного лука и жира. Валентина Степановна стояла у плиты, помешивая что-то в кастрюле.
— Наконец-то вернулась. Я уж сама всё пообедать приготовила. Ты бы хоть предупреждала, что надолго уходишь.
Лариса, не отвечая, прошла в детскую, чтобы положить новые заказы на привычное место. И замерла. Рулона бежевой ткани на табуретке не было.
— Валентина Степановна, а где ткань лежала? Бежевая, для штор? — спросила она, стараясь говорить спокойно.
— А, эту? Я её убрала. Она же пылилась без дела, место занимала. В шкаф сложила, в спальне.
— В какой шкаф? — голос Ларисы дрогнул.
— В платяной, на верхнюю полку. Аккуратно, не переживай.
Лариса распахнула дверцы шкафа в спальне. Рулон лежал на самой верхней полке, придавленный тяжёлой стопкой зимних одеял. Она с трудом достала его, развернула. На нежной фактуре ткани остались глубокие, безвозвратные заломы.
— Валентина Степановна, это заказ! Его нельзя было мять!
— Ой, ну извини, милая, не знала я твоих тонкостей. Отпаришь утюгом — и как новенькая.
Лариса, сжимая в руках испорченную ткань, глубоко, с усилием вдохнула. Кричать, плакать, рвать на себе волосы? Но на кухне сидел Кирилл и доедал суп. Она молча прошла в детскую, включила утюг и начала безнадёжную борьбу с заломами.
***
Вечером за ужином Борис Михайлович, отложив ложку, изрёк:
— Олег, а что это у тебя по дому ничего не делается? Кран на кухне подтекает, дверь в ванной скрипит, как немазаная.
— Времени, пап, руки не доходят, — буркнул Олег, уставившись в тарелку.
— Найти бы время. Непорядок. И как-то неудобно даже.
Олег кивнул, не поднимая глаз. Лариса молча доедала свою порцию каши, не чувствуя вкуса.
***
На следующий день, вернувшись из магазина с нитками, Лариса застыла на пороге прихожей, не веря своим глазам. На ногах у Валентины Степановны были её, Ларисины, туфли. Коричневые, на удобном низком каблуке, в которых она ходила на встречи с заказчицами.
— Валентина Степановна, это мои туфли, — проговорила она, и каждая буква давалась ей с трудом.
Свекровь опустила глаза на свои ноги и виновато улыбнулась, но в её глазах читалось удовольствие.
— Ой, Ларочка, прости старуху. Просто примерила, вспомнила молодость. У меня такие же когда-то были, удобные очень.
— Это моя личная обувь.
— Ну да, твоя, твоя. Не кипятись. Я же не испортила.
Валентина Степановна сняла туфли и поставила их обратно на полку. Лариса стояла, сжимая в руке пакет с катушками ниток, и чувствовала, как по телу разливается ледяной, спокойный гнев.
— Это мой дом, — тихо, но очень отчётливо сказала она.
— Что-что ты сказала, милая? — свекровь приставила ладонь к уху, притворяясь, что не расслышала.
— Я сказала: мой дом. Мои туфли. Мои вещи.
Валентина Степановна выпрямилась во весь свой невысокий рост, и её взгляд стал холодным, колким.
— Ларочка, мы здесь гости. Мы не напрашивались. Нас сын пригласил. Если тебе наша компания в тягость — так и скажи прямо.
— Меня никто не спросил, — прозвучало в гробовой тишине прихожей.
— Что — не спросил? — переспросила та, делая ударение на каждом слове.
— Олег не спросил, хочу ли я, чтобы вы жили здесь двенадцать дней. Не спросил.
Валентина Степовна скрестила руки на груди, приняв позу оскорблённой добродетели.
— Понятно. Значит, мы здесь лишние. В тягость.
Из ванной вышел Олег, привлечённый накалившейся атмосферой.
— Лар, что тут происходит?
— Спроси у своей супруги, — отрезала Валентина Степановна. — Она нас, выходит, выгоняет.
— Я никого не выгоняю, — голос Ларисы дрожал, но она заставила себя говорить твёрдо. — Я просто хочу, чтобы меня уважали. Чтобы спрашивали моё мнение. Чтобы не трогали мои вещи. Чтобы я могла спокойно работать в квартире, за которую плачу.
— Это не твоя квартира, — тихо, но с вызовом сказал Олег. — Мы её снимаем. Вместе.
— И плачу за неё последние три месяца я. Одна.
Повисла звенящая тишина, в которой был слышен лишь мерный тиканье часов на кухне. Валентина Степановна разинула рот и закрыла его. Олег побледнел.
— Лар...
— Я устала, — перебила она его. Устала от всего.
Она развернулась и ушла в детскую, притворив за собой дверь. Села на кровать, уронив голову на руки. Всё тело предательски тряслось.
Спустя несколько минут в дверь постучали. Вошёл Олег, прикрыл её за собой.
— Лар, ну чего ты? Опять драму разводишь?
— Я устала, — повторила она, не глядя на него.
— От чего устала? Объясни.
— От всего. От того, что мне не дают работать. Что переставляют мои вещи. Что в моём же доме я чувствую себя гостьей. Что меня не считают нужным ни о чём спрашивать.
Олег тяжело вздохнул и сел рядом на кровать.
— Они же мои родители, Лар. Отцу лечение нужно. Куда им было ещё ехать? В гостиницу, что ли?
— Не знаю. Но ты должен был спросить меня. Мы — семья.
— Спросить? — в его голосе вновь зазвучали раздражённые нотки. — Это мои родители! Они мне всю жизнь помогали, я им обязан!
— А я тебе кто? — спросила она, и в голосе её прозвучала такая боль и недоумение, что он на мгновение смутился.
Он промолчал. Встал и вышел из комнаты, оставив её одну. За дверью послышались приглушённые, но напряжённые голоса — Олег что-то оправдывающе объяснял матери.
***
На следующий день Лариса набрала номер своей подруги Светланы.
— Света, можно я к тебе ненадолго? Выговориться нужно.
— Конечно, приезжай, я дома.
Они сидели на уютной кухне Светланы, пили крепкий чай с мятой. Лариса, сбиваясь и путаясь, рассказала про родителей Олега, про туфли, про испорченную ткань, про то, как её существование свелось к роли безгласной прислуги в собственном доме.
— Лар, а ты сама-то понимаешь, что происходит? — спросила Светлана, глядя на неё с неподдельным сочувствием. — Ты платишь за квартиру, несешь на себе весь быт, а живёшь там на птичьих правах. Как Золушка, только без надежды на бал.
— Я знаю, — прошептала Лариса, обхватывая чашку согревающими ладонями.
— И что ты собираешься делать?
— Не знаю. Не представляю.
— Слушай, они заняли твоё место не потому, что они такие плохие. А потому что ты им это позволила. Ты молчала. Молчание — знак согласия. Они решили, что так и надо.
Лариса опустила голову.
— А что мне было делать? Кричать? Скандалить? При ребёнке?
— Нет. Просто говорить. С первого дня. Чётко и ясно: «Это моё рабочее место. Это мои вещи. Это моё личное пространство. Прошу это уважать». Но ты промолчала. И они восприняли это как добро на безраздельную власть.
***
Вернувшись домой под вечер, Лариса застала непривычную тишину. Кирилл сидел на полу у двери детской, красный, с заплаканными глазами.
— Мам... — всхлипнул он, увидев её.
Она присела рядом, обняла его за плечи.
— Что случилось, солнышко?
— Бабушка... она сказала, что я неряха. Что у меня на столе бардак. Она... она выкинула мои рисунки. В мусорное ведро. Сказала, что это мазня и хлам.
Лариса почувствовала, как что-то холодное и тяжёлое сдавило ей горло.
— Где она?
— На кухне.
Лариса вошла на кухню. Валентина Степановна с достоинством пила чай, Борис Михайлович, как обычно, углубился в газету.
— Валентина Степановна, это вы выкинули рисунки Кирилла? — спросила она ровным, без эмоций голосом.
— Ой, Ларочка, да там одни каракули были. Никакой художественной ценности. Я просто порядок навела.
— Это были его рисунки. Он их рисовал всю неделю. Он ими гордился.
— Ну и что? Всё равно мусор. Место ему в ведре, а не на столе.
И в этот миг внутри Ларисы что-то щёлкнуло, перемкнуло. Гнев, обида, усталость — всё это улеглось, уступив место абсолютной, кристальной ясности и холодному решению.
— Собирайте вещи, — произнесла она тихо, но так, что слова прозвучали на всю кухню.
Валентина Степановна остолбенело подняла на неё глаза.
— Что?
— Собирайте свои вещи и уезжайте. Сегодня же.
— Ты что, совсем с ума сошла? В каком это смысле?
— В прямом. Я больше не намерена жить с вами под одной крышей.
Борис Михайлович медленно отложил газету, его взгляд стал тяжёлым, давящим.
— Олег в курсе твоего решения?
— Сейчас узнает.
Как по сигналу, из гостиной вышел Олег.
— Лар, что тут опять происходит?
— Твои родители съезжают. Сегодня. Или же уезжаю я с Кириллом. Третий вариант исключён.
— Ты в своём уме? — он смотрел на неё, не веря своим ушам.
— Никогда ещё не была так трезва. Я устала, Олег. Устала от того, что меня не слышат. От того, что мой сын плачет из-за выброшенных рисунков. От того, что я не могу работать в квартире, за которую плачу. От всего.
— Это мои родители! — его голос сорвался на крик.
— А это — моя жизнь. Выбирай.
Олег стоял, переводил взгляд с матери на отца, потом на неё. И молчал. Его молчание было красноречивее любых слов.
— Понятно, — тихо сказала Лариса.
Она прошла в детскую, достала с антресоли большую дорожную сумку. Начала складывать вещи — свои, Кирилла. Мальчик смотрел на неё испуганными, полными слёз глазами.
— Мам, мы уезжаем?
— Да, солнышко.
— Насовсем?
— Не знаю. Но сейчас — уезжаем.
Она собрала документы, кошелёк, телефон. Одела сына, взяла сумку. Вышла на кухню. Олег стоял у окна, спиной к комнате. Валентина Степановна, разыгрывая спектакль, вытирала глаза краем носового платка.
— Олег, — позвала его Лариса.
Он не обернулся. Не сказал ни слова.
— Ты сделал свой выбор. Остальные вещи заберу позже. Пока — пользуйтесь. И не забудь, через два дня надо платить за аренду.
Она взяла Кирилла за руку и вышла из квартиры, из этого дома, из этой жизни.
***
На лестничной площадке она остановилась, достала телефон. Набрала Светлану.
— Света, можем мы у тебя сегодня переночевать?
— Конечно, приезжайте. Вас двое?
— Да. Я и Кирилл.
Такси подъехало через десять минут. Лариса усадила сына на заднее сиденье, села рядом. Машина тронулась.
— Мам, а мы вернёмся? — тихо спросил мальчик, прижимаясь к ней.
— Не знаю, родной.
— А папа?
Лариса смотрела в окно, где мелькали огни фонарей, тёмные силуэты домов, чужие жизни.
— Папа сделал свой выбор. У него была возможность выбрать нас, и он её не использовал.
***
Через неделю Лариса сняла маленькую, но свою однокомнатную квартиру на спокойной окраине. Дешевле прежней, зато своей. Светлана помогла перевезти самые необходимые вещи — швейную машинку, одежду, несколько игрушек Кирилла.
Лариса поставила машинку у самого большого окна в комнате, разложила ткани на столе. Кирилл устроился на диване с альбомом и карандашами.
— Мам, а здесь хорошо, — сказал он, поднимая на неё глаза.
— Правда? — она улыбнулась, впервые за долгое время чувствуя, как по телу разливается спокойное тепло.
— Да. Тут тихо. И пахнет тобой и тканью. А не рыбой.
Вечером, когда мальчик заснул, Лариса вышла на балкон. Распахнула створку настежь. Морозный ночной воздух ворвался в комнату, свежий, чистый, ничем не замутнённый.
Впервые за две недели она могла дышать полной грудью. Свободно.
***
Олег не звонил. Прошло три дня, неделя — в ответ лишь гробовое молчание. Светлана, встретив в супермаркете его мать, рассказала, что та демонстративно отвернулась, сделав вид, что не узнала. Обиделись, видимо, всем кланом, возвели её в ранг коварной злодейки, разрушившей семейный идиллию.
Лариса слушала и с удивлением понимала, что ей всё равно. Что-то важное, связующее, надломилось в тот миг, когда Олег промолчал, когда выбрал не её и не сына, а спокойствие родителей и удобство статус-кво. Теперь не хотелось ни объяснений, ни оправданий, ни возвращения к старому. Только эта новая, хрупкая ещё, но своя жизнь. Спокойная. Предсказуемая. Тихая.
Спустя два дня телефон наконец завибрировал. Сообщение от Олега: «Лар, давай встретимся. Поговорим».
Она посмотрела на светящийся экран, затем медленно, осознанно, заблокировала номер и положила телефон обратно на подоконник.
Говорить было не о чем. Все слова уже были сказаны. Он сделал свой выбор молчанием. Она сделала свой — уходом.
Лариса вернулась в комнату, села на своё место у окна. Включила настольную лампу, достала новый заказ — изящное вечернее платье, требующее тонкой переделки. Начала аккуратно, почти медитативно, примётывать ткань вручную, чтобы утром сесть за машинку.
Кирилл ровно и спокойно сопел во сне, укрытый одеялом на диване. За окном шелестел голыми ветвями старый тополь. На столе лежали аккуратные, пахнущие крахмалом отрезы ткани, и рядом стояла её верная, чуть потрёпанная швейная машинка.
Это была её жизнь. Маленькая, тесноватая, порой неустроенная. Но своя. Безоговорочно и полностью.