Первый курс военного политического училища — это не столько обучение, сколько переплавка. Тело, ещё вчера привыкшее к гражданским вольностям и материнским обедам, теперь каждый день проходит через кузню: марш-броски на рассвете, строевая стойка под палящим солнцем, наряды вне очереди за неуместную улыбку или нечищеные сапоги.
Мозоли на пятках — не недостаток обуви, а знак отличия новобранца. Они чешутся, жгут, но молча терпят — как и положено будущему политработнику: боль — терпима, слабость — недопустима.
В столовой царит особая экономика выживания. Хлеб — валюта. Не роскошь, а стратегический запас. Карманы надёжно набиты чёрствыми ломтями: на ночь, на случай голода между ужином и… ну, по крайней мере, до утра.
Иногда, кажется, что желудок забыл, как выглядит что-то, кроме каши и приправы к ней.
А сны? Сны компенсируют всё. Там — бесконечные столы с дымящимися пирогами, бабушкины борщи и… да, иногда — размытые, будто сквозь туман, образы обнажённых женщин.
Не с пошлостью, нет — скорее с тоской по тому, что напоминает: за забором и строевым уставом всё ещё существует мир, где можно быть просто человеком. Где можно просто мечтать — без команды «кругом!» и без страха, что проснёшься от лязга подсумка соседа.
Сны, они такие разные.
Тьма в казарме густая, почти осязаемая — лишь тусклый свет из коридора просачивается сквозь щель под дверью, выхватывая края койко-мест. Воздух спертый, пахнет мылом, потом и недавней мастикой на полу. юные теал под грубым суконным одеялом, каждое — в беспокойном сне.
На третьей койке от окна парень ворочается, прижимая ладонь к животу. Ему снится, как он дома — на столе дымящаяся кастрюля с борщом, рядом — огромная миска с толстыми кусками мяса, покрытыми чесноком и перцем. Мама подает ему хлеб — свежий, румяный, с хрустящей корочкой. Он тянется к нему, но хлеб ускользает, превращаясь в пустую миску. Он вздрагивает, но не просыпается — только глубже зарывается в подушку, будто пытаясь вернуть сон.
На соседней койке другой курсант — худощавый, с выбритыми висками — спит на боку, рука под щекой. Ему не снится еда. Ему снится она — девушка из родного городка, в том самом белом платье, что она надела на выпускной. Она смеётся, волосы пахнут ромашками, и он тянется к ней, но между ними вдруг вырастает решётка — как в воротах училища. Он зовёт её, но голос застревает в горле. Губы шевелятся без звука. Он стонет во сне.
Кто-то храпит тихо, ровно. Кто-то бормочет «мам…». Кто-то сжимает подушку, как будто это единственное, что удерживает его от падения в пропасть между мечтой и уставом, а сержанты - командиры нервно дергаясь, продолжают отдавать команды.
А за окном — тишина. Лишь ветер шелестит по вымпелу на флагштоке и шуршит сухой листвой у стены. Утро придет рано. Но сейчас, в этой ночной темноте, они — не курсанты и не солдаты. Они — мальчишки, мечтающие о хлебе и прикосновениях, которых им запрещено касаться.