На ленинградском заводе рождались машины, похожие не на тракторы, а на неуклюжих, добродушных великанов. Низкие, с огромными колёсами и сочленённой рамой, они являлись взору словно бы нехотя, стесняясь своей грубой силы. Звали их «Кировцами». Предназначались они для полей, где пахота была подобна подвигу — для болот, солончаков, необжитых просторов.
В ином мире у них, быть может, нашлись бы соперники.
«Беларусь» из Минска была рабочей лошадкой — верной, неприхотливой, знакомой каждому механизатору. Она пахала, сеяла, косилa. Но мощь её была невелика.
Харьковские гусеничные тяжи были сильны, непобедимы в грязи, но медлительны и сложны, как учёные немцы.
А «Кировец»... Он был один. С тремя сотнями лошадиных сил, с поворотом «змейкой», он шёл по полю уверенно и неторопливо, как хозяин, которому не нужно никуда спешить. Его тягового усилия хватало, чтобы тащить за собой целый поезд плугов.
Порою в разговорах механизаторов, в курилках у ремонтных мастерских, проскальзывало имя Могилёва. Говорили, будто там, на заводе, что делал прицепы и вагоны, сконструировали трактор, способный затмить самого «Кировца». Называли даже номер — МОА-49011.
Но это была лишь легенда, красивая и печальная, как воспоминание о несбывшемся. Ни документов, ни фотографий, ни самого трактора не существовало. Всё, что ему приписывали — двигатель, коробку, сочленённую раму, — уже давно имел на вооружении «Кировец».
И потому не было у него настоящего соперника. Не оттого, что не могли создать, а оттого, что в той большой стране у каждого была своя роль. «Беларусь» — для рядовых полей, харьковские тяжи — для целины, а «Кировец» — для маршей на тридцать вёрст и для болот, что не брал никто.
Попытки, конечно, были. Создавали иные мощные машины, но в серию они не шли, оставаясь лишь проектами в чертёжных папках.
Теперь, когда видишь «Кировца» на заброшенном поле, у старого элеватора, он кажется не просто железом. Он напоминает о времени, могучем и простом, что ушло безвозвратно. Он был один — и в этом была его сила и его судьба. И не нуждался он в конкурентах, ибо сама жизнь, с её бескрайними полями и суровыми дорогами, уже возвела его в ранг единственного и непобедимого.