Доктор Элиас Торн наблюдал за цифрами. Они были безжалостны. Кривая рождаемости, некогда пологая и уверенная, теперь пикировала вниз, как сердце пациента на грани клинической смерти.
Пока он изучал статистические данные и графики, за окном его чистого офиса простирался идеальный город: башни из стекла и стали, летательные аппараты, скользящие по заданным маршрутам, и ни единого признака хаоса. Наверное именно таким и должен был быть мир после Великой Смуты.
Система «Око»
Элиас хорошо помнил времена своей молодости — время преступности, похищений и торговли детьми, домашнего насилия, скрытого за стенами, казалось бы, благополучных квартир. Общество требовало порядка, безопасности, предсказуемости. Государство искало решение. И он, молодой, гениальный кибернетик, это решение предложил.
На гигантском голографическом экране позади Элиаса Торна медленно вращалась схема крошечного, изящного устройства, напоминающего маленькую серебристую стрекозу.
«Дамы и господа, члены Совета Безопасности, — голос Элиаса Торна был чист и тверд, он доносился до самого дальнего угла огромного конференц зала, — мы собрались здесь сегодня из-за цифр. Цифр, которые кричат о боли. Цифр, которые говорят о тысячах пропавших детей. О десятках тысяч случаев насилия, оставшихся за закрытыми дверьми. О миллионах родителей, чьи ночи полны страха и неизвестности».
Он сделал паузу, давая возможность своим словам осесть в сознании слушателей.
«Мы пытались бороться с последствиями. Увеличивали патрули, создавали горячие линии, строили приюты. Мы лечили симптомы, но не саму болезнь. Болезнь — это слепота государства и общества. Наша абсолютная, непростительная слепота перед лицом угрозы, нависшей над нашими детьми».
Элиас повернулся и указал на вращающийся чип.
«Я предлагаю вам не просто устройство. Я предлагаю вам зрение. «Око». «Око» будет видеть и слышать самое главное — саму жизнь. Оно будет отслеживать сердцебиение ребенка, заблудившегося в лесу. Оно зафиксирует выброс кортизола и адреналина — биохимическую сигнатуру страха — у ребенка, над которым издеваются в его же комнате. Оно станет немым криком о помощи, когда сам ребенок кричать уже не может или боится».
В зале повисла напряженная тишина. Элиас видел в глазах одних надежду, в глазах других — ужас.
«Я знаю, о чем вы думаете, — продолжил он, смягчив тон. — Контроль. Нарушение свободы. Но я спрашиваю вас: что такое свобода для того, кто не имеет власти над своей жизнью? Что такое приватность для того, чье детство отравлено страхом? «Око» — это не оковы. Это щит. Самый совершенный и надежный из всевозможных. Он не будет читать мысли. Он не будет судить о мечтах. Он будет отслеживать только один язык — язык неподдельных, физиологических реакций на реальную опасность. Мы дадим родителям то, о чем они молились, — возможность знать. Знать, что их ребенок в безопасности. И если это знание будет стоить нам частицы нашей свободы… разве это слишком высокая цена?»
Он обвел взглядом зал, встречаясь глазами с самыми скептически настроенными лицами.
«Сегодня мы можем положить конец эпохе слепоты. Мы можем создать мир, в котором ни один ребенок не пропадет без вести. Мир, где родительский долг будет подкреплен знанием. Мир, где страх перед неизвестностью будет окончательно и навсегда побежден. Я представляю вам не технологию. Я представляю вам будущее. Будущее, которое начинается уже сегодня».
Крошечный имплант установленный в основание черепа каждого младенца должен был стать защитой будущего всего общества. По задумке «Око» отслеживало витальные показатели, локацию и, что важнее всего, нейронные паттерны, связанные с экстремальными эмоциями: паникой, неконтролируемым гневом, глубокой тоской.
«Неужели это "Большой Брат" для детей?» — язвили немногие оставшиеся либертарианцы. Но государство, подкрепленное статистикой трагедий и страхом обывателей, ликовало. Впервые в истории оно получало прямой, беспрепятственный доступ к самому сердцу человеческого развития — к детству. Контроль был тотальным, а значит, и безопасность — абсолютной.
Первые годы работы системы казались триумфом. Количество несчастных случаев с детьми сократилось на 98%. Преступность против несовершеннолетних рухнула до нуля. Родители, поначалу настороженные, привыкли к постоянному доступу к данным своего чада. «Смотри, у него повысился окситоцин — он счастлив», — говорили они, глядя на планшет, а не в глаза своему ребенку.
Абсолютно все данные отправлялись на сервера Министерства по Контролю за Детством(МКД), которым руководил Элиас Торн. Но щит постепенно превращался в меч. Протоколы изъятия детей из, якобы, неблагополучных семей ужесточались. Теперь «потенциальной угрозой» считалась не только ярость и злоба по отношению к ребенку, но и продолжительная меланхолия, интерпретируемая как «риск девиантного развития». Спор с родителем, зафиксированный как «всплеск агрессии», мог стать причиной для визита соцпатруля. Страх проник в семьи глубже любого чипа. Родители, боясь триггеров «Ока», перестали шлепать детей, кричать на них, но вместе с тем они перестали и страстно обнимать их, смеяться до слез, дурачиться. Эмоциональный ландшафт семьи стал абсолютно плоским и совершенно стерильным. Да, возможно безопасным но крайне безжизненным.
Протокол «Колыбель»
Люди инстинктивно стали отказываться от родительства. Зачем рожать ребенка, который по закону не является в полной мере твоим? Которого можно потерять из-за неправильной эмоции? Которого воспитываешь, сверяясь с инструкцией и показаниями датчиков, а не с сердцем? Рождаемость, уже находившаяся под давлением урбанизации, рухнула ниже уровня воспроизводства.
Именно тогда на сцену вышла программа «Колыбель». Идея искусственных детей витала в воздухе десятилетиями, но ее сдерживали этические комитеты, религиозные догмы, сам инстинкт сохранения человеческой природы. Теперь, перед лицом демографического коллапса, все барьеры пали. Государство бросило все ресурсы на создание жизни в пробирке — жизни, которую можно было бы полностью контролировать с момента зачатия исключая сам институт семьи.
Элиас, как главный идеолог контроля, был назначен куратором проекта. Он погрузился в изучение архивов. Он даже перечитывал «О дивный новый мир» Хаксли будто искал техническое руководство для своего проекта. Но со временем стал ясен фатальный изъян — книжная утопия Хаксли работала, его же настоящая — нет. Они научились создавать искусственные матки, синтезировать ДНК, смоделировать процессы роста. Но они не могли обмануть саму жизнь.
Протокол «Колыбель» стал величайшим провалом в истории человечества. Эмбрионы, лишенные таинственного импульса настоящего зачатия, не приживались. Те немногие, что развивались дальше, рождались с необъяснимыми дефектами иммунной и нервной систем. Они были хрупкими, болезненными созданиями, которые угасали в течение нескольких недель или месяцев. Ученые бились над загадкой, которую называли «фактором Х» — той самой искрой, которую нельзя было сымитировать в лаборатории. Надежды, возлагаемые на «Колыбель», обратились в прах. Государство, сделавшее ставку на полный контроль, проиграло в самой важной игре — игре в жизнь.
Прошли многие десятилетия. Доктор Элиас Торн давно умер, так и не найдя ответа. Его преемник, уже постаревший доктор Артур Вейн, находился в том же самом офисе, что и его предшественник, и смотрел на те же экраны. Кривая рождаемости давно уперлась в ноль. На других мониторах вместо миллионов зеленых точек, символизирующих детей, теперь пульсировали лишь десятки. И все они были сосредоточены в Государственных Воспитательных Комплексах(ГВК).
Артур вышел на смотровую площадку небоскреба. Воздух был кристально чист, ведь работа заводов давно прекратилась. Внизу простирался Город. Величественный, технологичный и совершенно безмолвный. Целые кварталы погрузились во тьму. Улицы, по которым когда-то мчались летательные аппараты, теперь были пустынны, их покрывала тонкая пыль. В парках, где когда-то звучал детский смех, теперь царила тишина, нарушаемая лишь ветром, гуляющим среди заросших сорняком аллей. Огни жизни гаснули один за другим. Цивилизация, достигшая вершин контроля, тихо и методично вымирала, оставив после себя лишь памятник своей собственной безжалостной эффективности — пустующие, безмолвные города, уходящие в холодную, равнодушную мглу.
