«РАСТАЩИЛИ МЕНЯ НО Я СЧАСТЛИВ...»
«А так как мне бумаги не хватило, Я на твоем пишу черновике». Бумага сегодня жутко подорожала, и все равно достать нелегко. Хорошо, что сохранились третьи экземпляры давно изданных рукописей, можно использовать их оборотную сторону. Сейчас расходую машинописную копию однотомника Высоцкого, который мы с Андреем Крыловым выпустили в «Книжной палате». Невольно чувствуешь: все, что мы пишем, есть палимпсест, текст, нанесенный на поверхность другого текста. И просто стыдно пускаться в суетное многословие, когда над строками твоими возвышается:
Он взял да умер от любви — На взлете умер он, на верхней ноте.
Двенадцать лет посмертной судьбы Высоцкого. Что произошло за это время с ним и с нами?
Нет нужды долго останавливаться на внешне очевидной, тематической актуальности творчества Высоцкого. Ее свидетельства - на каждом шагу. Едешь в метро - напротив тебя разворачивают газету с очередным цитатным «высоцким» заголовком. Переходишь с кольцевой на радиальную - у эскалатора активист рабочего движения сует тебе листовку, весь пафос которой можно передать словами: «У них денег—куры не клюют, А у нас - на водку не хватает». Выходишь на Арбат - там толпа, разинув рты, внимает кришнаитам: «Хорошую религию придумали индусы!» Ну, а «жертвы телевидения», которым коммунисты вовремя налили по стопарику, боролись в Останкине за свои права в полном соответствии с текстом, написанным двадцать лет назад: «Есть телевизер - подайте трибуну, — //Так. проору - разнесется на мили!»
Важнее другое. Все отчетливее видится философская глубина произведений Высоцкого, семантическая многоплановость и словесная изощренность его текстов. Сегодня даже не стоит спорить с недальновидными снобами, третировавшими Высоцкого за «массовость» и «примитивность» либо принимавшими его с высокомерной снисходительностью. Думаю, культурный статус Высоцкого меняется во времени примерно так же, как менялся статус Зощенко: от массовой популярности, от моды, в чем-то поверхностной, до надежного и бесспорного места в литературе самой высокой. Примечательно, что голос Высоцкого чаще всего звучит сегодня не по «Маяку», не «По вашим письмам», а в передачах довольно элитарного «Эха Москвы».
Диалог Высоцкого с современниками и потомками продолжается. Но нельзя сказать, что наше слово в этом диалоге достаточно весомо и убедительно. Профессиональная литературная критика в основном отмалчивается, не продолжая работу, начатую Ю. Андреевым, Ю. Карякиным, Н. Крымовой. Когда вышел двухтомник «Сочинений» Высоцкого - безусловно лучшее его издание, с основательной текстологической подготовкой А. Крылова, с отличными иллюстрациями М. Златковского, я надеялся, что это вызовет оригинальные трактовки наследия поэта. Страшно любопытно было бы узнать, что о нем
думают Л. Аннинский, Ст. Рассадив, Б. Сарнов или же А. Архангельский, Б. Кузьминский, А. Немзер. Но, видно, им не до того.
Что же касается нынешнего состояния «высоцковедения», то здесь налицо две крайности. Одни авторы искренне любят Высоцкого, но знают в основном только его творчество, а этого, согласитесь, мало. Другие авторы более подготовлены в широком плане, но напрасно считают, что Высоцкого не обязательно изучать, что о нем можно рассуждать и с высоты птичьего полета, не вникая в подробности. Так или иначе, много «холостых» писаний — и занудно-эмпирических, и поверхностно-эссеистических. Никогда не думал, что о Высоцком можно писать скучно, но у некоторых это вполне получается.
ОБ «ЭНЦИКЛОПЕДИЗМЕ» Высоцкого впервые завел я речь в статье «Смысл плюс смысл» (дважды стояла она в сверке «Нового мира» в 1983 году, но была запрещена женщиной-цензором, недурно знавшей творчество поэта; три года спустя статья вошла в мою книгу «Диалог»). Потом это, как и многие другие свои наблюдения, встречал я уже в статьях и выступлениях иных авторов, естественно, без каких-либо указаний на предшественников. Ладно, не будем мелочиться, в общем, сошлись мы все на том, что творчество Высоцкого — энциклопедия нашей жизни. Но значит ли это, что нужна «Энциклопедия Высоцкого»?
Приходила ко мне Людмила Владимировна Абрамова советоваться насчет этого грандиозного проекта, показывала словник, первые статьи. Свои сомнения и опасения высказывал я ей тогда слишком сдержанно и теперь жалею, что был так нерешителен. Правда, не знал я, что во главе начинания станет Д. Галковский, одна из «энциклопедических» статей которого недавно украсила страницы «Нового мира». Когда этот юный мастер интеллектуальной мастурбации печатает что-то там на трансцендентные темы в «Нашем современнике» — не жалко. Но когда он берется определить место Высоцкого в «советской поэзии», обнаруживая элементарное незнание и Высоцкого, и поэзии в целом... Поражает, что напечатано это журналом, который всегда стремился вести свою критику в русле интеллигентности, а тут публикует такую провинциальную претенциозность! Я даже испугался: продолжают ли работать в журнале столь безупречные и уважаемые филологи, как И. Роднянская и В. Борисов? Нервно заглянул в список редколлегии: вроде все на месте.
Явно несостоятельным было намерение «под знаком Высоцкого» выстроить энциклопедию шестидесятничества. О радикальной разнице между художественным сознанием Высоцкого и шестидесятническим менталитетом мне приходилось столько говорить и в книге своей, и в статьях, что нет уже сил повторяться. Примерно о том же убедительно писал четыре года назад в Знаменской статье «Вакансия поэта» С. Чупринин. Вообще то стремление шестидесятников задним числом записать Высоцкого в свои славные ряды тоже было им пророчески предсказано в песне про золотую середину: «Они напишут толстые труды //И будут гибнуть в рамах, на картине...» (Высоцкий В. С. Соч. в 2-х т. Т. 1. М., 1990. С. 372 — 373). Очень стоит перечитать и поразмыслить.
Но подумаем в принципе о целесообразности «толстых трудов в ситуации, когда культypный слой «высоцковедения» еще очень тонок. Не полезнее ли сейчас скромные и деловитые сборники материалов и исследований? Лермонтовская энциклопедия вышла через сто сорок лет после смерти поэта. Ну, сто, может быть, много, а сорок лет точно надо подождать. Не пассивно, конечно, а неутомимо и бережно, с предельной полнотой собирая «показания» всех, кто видел и слышал Высоцкого, кто общался с ним, любя его или втайне ненавидя. Объективность и нейтральность, для энциклопедии необходимые, придут потом.
Скажем, Л. В. Абрамова недавно выступила по «Эху Москвы» с замечательным эссе о Высоцком и Любимове, предложив биографическую трактовку стихотворения «Мой Гамлет»: действительно, Гамлет Высоцкого-поэта и Гамлет Любимова, сыгранный Высоцким-актером,— это нравственные антиподы. Но готов ли кто-нибудь уже сегодня написать точную, свободную от пристрастий статью «Любимов» для «Энциклопедии Высоцкого»? Нет, конечно. И не нужна пока такая статья, гораздо полезнее была бы работа интервьюера, который сумел бы выпытать у Любимова как можно больше фактов и, в частности, выяснить, какие песни и стихи Высоцкого он знал до 1980 годэ, а какие — нет.
Воля ваша, но мне кажется, что помпезная «энциклопедия» совсем не в духе Высоцкого, что он там окажется «обужен». Ну, а кроме того сотня-другая ошибок у начинающих «энциклопедистов» неизбежна, и та. кое справочное издание в целом принесет больше вреда, чем пользы.
НЕ БУДЕМ спешить с синтезом, пока не проделана необходимая аналитическая работа. Сегодня важнее не соединять, а разделять — в частности, разные ипостаси творческой деятельности Высоцкого. Долго искал я для своей книги «Писатель Владимир Высоцкий» фотографию - не Гамлета, не фон Корена, не даже Высоцкого — исполнителя своих песен с гитарой на сцене, а именно писателя. Не оказалось нигде такого фото (вспомнились тыняновские слова: «Пишут, как любят, без свидетелей»). Но зато нашелся замечательный графический портрет пишущего Высоцкого, сделанный Вадимом Елиным. Нина Максимовна любезно разрешила снять его на пленку, но поместить на обложке издательство почему-то не смогло, остался он только на форзаце: висит там над таировско-высоцким письменным столом. По-моему, очень похож на себя.
Многоликость Высоцкого зачастую провоцирует на мифотворчество: вот, дескать, незадолго до смерти сыграл Дон Гуана, что имело значение символическое... Я же, грешный, вижу только приклеенные усы и слышу, как неповторимый голос тщетно пытается оббубнить пушкинским текстом холодную Белохвостикову, назвать которую донной Анной язык не поворачивается. А вот из Жеглова, персонажа отнюдь не пушкинского, Высоцкий с Говорухиным слепили характер с удивительной энергетикой и автономной значимостью. Да, в искусстве все решает не материал, не тема...
О Говорухине говорят и пишут сегодня, может быть, даже чересчур часто, и все же не удержусь от небольшого апарта в его сторону, чтобы поспорить с обличителями, инкриминирующими режиссеру отход от демократических идеалов. Дело совсем в другом. У Говорухина уникальный дар режиссера беллетриста, а вот в области неигрового кино у него, по-моему, просто нет ни малейших данных. Когда два года назад я смотрел «Так жить нельзя», в душу закралось подозрение, что вещь в художественном отношении беспомощна, что нет здесь ни одного настоящего кадра. Но прогрессивные кинематографисты тут же закидали фильм всеми возможными «Никами», и пришлось подчиниться их авторитетному мнению. А сейчас снова думаю: нынешняя беда с Говорухиным в том и только в том, что он изнасиловал свой талант. И все-таки, вспоминая слова Высоцкого «...а я верю/Верю в друзей», перечитав воспоминания Говорухина в сборнике «Четыре четверти пути», надеюсь, что перед нами талант, который мы не навсегда еще потеряли.
НАДО нам наконец понять, что «поправение» — один из возможных симптомов творческого недуга, но не причина его и не суть. Если на то пошло, и восседающий на черносотенном соборе Распутин, и читающий с танка прогрессивные, но бездарные стихи Евтушенко — оба они творческие самоубийцы, оба растратили «святые крупицы». Откуда эта тяга к зарыванию в землю дара Божьего? Вот сейчас я с ужасом и болью смотрю, как высоко мною ценимый Андрей Вознесенский играет сам с собой, без партнеров в скучные крестики-нолики, как изображает он портрет Прокофьева при помощи кофейных зерен, а Северянина — посредством бюстгальтера... Но опять - таки верю, что автор «Реквиема оптимистического» еще вернется от суетных забав к высокой поэтической архитектуре, к возведению достойного свода над своим стиховым миром.
Вроде бы в сторону ушел от предмета. Но на самом деле подхожу к самой его сердцевине. Проблема выбора существует в этике и в повседневной нравственной практике, в науке и в хозяйстве, в политике и в религии. Но нет ее в искусстве, где различаются только талант и бездарность, живое и мертвое, энергия и пустота. И нет у художника иного долга, кроме верности природе своего дара. Именно в этом главный и единственный урок Высоцкого, высказанный им с самоотверженной простотой и не сразу понятной глубиной: «Мой путь один, всего один, ребята — Мне выбора, по счастью, не дано».
Владимир Новиков.