На Львовском заводе, в шестьдесят шестом, показался он — приземистый, на несуразно больших колесах. Смотрел по-совиному круглыми фарами по бокам и, казалось, стеснялся своего вида. Звали его ЛуАЗ-969. Задумывался он для деревни, где дорог нет, а есть лишь направления — через поле, лес да болото.
Сперва его не жаловали. Мотор был слаб, в салоне трясло и гудело, а руль отзывался с ленцой. Звали его «кусторезом», говорили, будто он и впрямь больше по кустам, чем по дорогам, годится.
Но шло время, и к семидесятому пятому явился он обновленным — ЛуАЗ-969М, «Волынь». Стал посильнее, потише, поудобнее. Подвеску ему смягчили, отчего езда по ухабам стала меньше походить на наказание. А главное — оставался он верен себе: включишь полный привод — и ему ни грязь, ни снег, ни бездорожье. Кузов его, простой и прочный, был как бы создан для русских просторов.
Он был не столько автомобилем, сколько помощником. На его основе делали тогда машины для медиков — вывозили больных из глухих деревень; для пожарных — тушили им леса; для военных. Был и такой эксперимент — ЛуАЗ-2320, похожий на ящик на колесах, чтобы возить бригады рабочих или деревенских ребятишек в школу.
Потом настали иные времена. Союз распался, а с ним и прежний уклад. Завод в Луцке пытался держаться, выпустил еще одну модель — ЛуАЗ-1302, попроще да подешевле. Но страна уже смотрела на заморские иномарки, и «Волынь» тихо отошла в тень.
Почему же его помнят? Он не был ни красавцем, ни скороходом. Но был он своим, родным. Его понимали, его чинили молотком и пассатижами где-нибудь в поле. Он не подводил. Он был терпелив и вынослив, как и те, для кого его создавали.
И теперь, когда встречаешь его на старой даче или в глухой деревушке, он кажется не просто железом. Он напоминает о времени, упрямом и немного грустном, что ушло вместе с ним, оставив лишь следы от своих колёс на размытой дождями грунтовке.