Найти в Дзене

Не просто страх: Почему нечисть не пугает, а напоминает нам о нас самих?

Что приходит, когда наступает самый лютый мороз, когда деревня замирает в немой тоске, или когда мёртвый не может найти покой из-за нашей злопамятности? Мистические существа — это не просто пугающие чудища. Они хранители вечного баланса: духи льда, что приходят, чтобы напомнить о необходимости холода; неупокоенные тени, ворующие голоса из зависти к нашему покою; и вурдалаки, требующие лишь одного — чтобы им вернули забытое человеческое имя. В этих трех зарисовках вы увидите, что встреча с нечистью — это всегда встреча с нашей собственной забытой правдой. Мы искали чудеса в пыльных книгах, в старых иконах, в шепоте старцев. А они пришли с края, откуда не ждали — из рождественского мороза. В сочельник, когда небо стало низким и синим, а воздух звенел от стужи, я пошла за водой на речку. Прорубь была черной, как уголь, пар валил от нее столбом. И в этом пару я увидела их. Не выше ребенка, лохматые, с глазами-угольками. Шуликуны. Они не нападали, не пугали. Они просто ныряли в черную воду
Оглавление

Что приходит, когда наступает самый лютый мороз, когда деревня замирает в немой тоске, или когда мёртвый не может найти покой из-за нашей злопамятности? Мистические существа — это не просто пугающие чудища. Они хранители вечного баланса: духи льда, что приходят, чтобы напомнить о необходимости холода; неупокоенные тени, ворующие голоса из зависти к нашему покою; и вурдалаки, требующие лишь одного — чтобы им вернули забытое человеческое имя. В этих трех зарисовках вы увидите, что встреча с нечистью — это всегда встреча с нашей собственной забытой правдой.

1. Шуликуны у проруби

Мы искали чудеса в пыльных книгах, в старых иконах, в шепоте старцев. А они пришли с края, откуда не ждали — из рождественского мороза.

В сочельник, когда небо стало низким и синим, а воздух звенел от стужи, я пошла за водой на речку. Прорубь была черной, как уголь, пар валил от нее столбом. И в этом пару я увидела их. Не выше ребенка, лохматые, с глазами-угольками. Шуликуны. Они не нападали, не пугали. Они просто ныряли в черную воду и выныривали, держа в крошечных лапах сосульки, что повисли подо льдом. И эти сосульки на морозе начинали петь — тонко, словно комариная игла, мелодию, от которой застывало сердце.

Один из них подбежал ко мне, сунул в коченеющую руку льдинку. «Держи, — просипел он, и голос его был похож на скрежет смёрзшегося снега. — Ваша душа греет, а наша — леденит. Без нас мир бы сгорел».

Я поняла тогда, что это не нечисть. Это духи самого хрустального льда, короткого дыхания зимы. Они приходят не вредить, а балансировать. Напоминать, что магия — это не только свет и тепло. Это и вечный хрустальный холод, без которого не бывает весны.

2. Неупокоенная тишина.

-2

Дед Степан умер в одиночестве, и хоронили его с опаской. Говорили, он водил знакомство с тенями в лесу. А после похорон в деревне началась тишина. Не та, благодатная, а тягучая, мёртвая. Собаки не лаяли, петухи не пели, дети перестали смеяться. Словно кто-то выпил из мира все звуки.

Бабка Агафья, качая головой, сказала: «Это мертвец тоску навеял. Неупокоен он. Не кровь ему нужна, а голоса живых, чтобы забыть, каково это — быть немым в могиле».

В ту ночь я вышел на крыльцо. Тишина давила на уши, будто подушка. И в этой густой мгле я увидел его — деда Степана. Он стоял на краю огорода, словно слепленный из дыма, и смотрел на горящее в доме окно. Он не двигался, не нападал. Он просто слушал. Слушал тишину, которую сам и принес.

Я понял. Эта история — не про ужас плоти. Она про ужас души, застрявшей между мирами. Про то, что иногда мертвые завидуют не нашей жизни, а нашему покою. И своей немой тоской они могут отнять его у живых.

3. Вурдалак и забытое имя.

-3

Он пришел к нам не из леса, а из самой памяти. Когда старый Никифор умер, все вздохнули с облегчением — столь тяжёлым был его нрав при жизни.

Но на третью ночь в деревне пропали гуси. Нашли их клочьями у пруда. На девятую ночь затихла скотина в хлеву, и к утру корова стояла с выпотрошенным боком, следом застывшей крови на морде.

Все знали — это вурдалак. Но не чужак, а свой, родной. Страх был не слепым, а точным, как игла. Мы боялись именно его, Никифора, помня его злобу при жизни.

Бабка Маланья взяла горсть земли с могилы и пошла на погост одна. Мы смотрели из-за оконниц. Она встала у свежего холма и начала говорить. Не молитвы читала, а припоминала. Вспоминала, каким он был молодым, как пел на свадьбах, как однажды спас тонущего брата. Она называла его давно забытыми ласковыми именами.

А потом она громко сказала: «Упокойся, Никита. Прости нас. Мы забыли, что ты был человеком».

Из-за могилы послышался тихий, похожий на вой, вздох. И больше скотина у нас не гибла. Вот что понял я: Легенды — это не про монстров. Это про нас самих. Про наш страх перед тем, кого мы не смогли понять и простить. И иногда, чтобы упокоить нежить, нужно просто вернуть ей забытое человеческое имя.

*****************************************

А какой мистический персонаж из старых преданий, по вашему мнению, лучше всего отражает самую распространённую человеческую слабость? Поделитесь своей историей или мыслью в комментариях!

Понравился рассказ?
👍
Поставьте лайк — это поможет другим читателям найти эту историю!
📌
Подпишитесь на канал «[https://m.dzen.ru/id/62263133ff41c97a2be78e32]» — вас ждут новые мистические истории, где обычное становится жутким, а привычное — пугающим