Старуха Софья Федоровна вцепилась в рукав военкома так, что побелели костяшки пальцев. Её голос дрожал, но в нём звучала такая отчаянная решимость, что майор невольно отступил на шаг.
— Вы что, не понимаете? Без Филиппа мы все тут помрём! Все четверо! — она махнула рукой в сторону окна, за которым виднелись покосившиеся избы заброшенной деревни Малые Кресты.
Филипп стоял у стены, сжимая в руках повестку. Двадцать три года, широкие плечи, руки в мозолях от работы. Он молчал, но в его глазах читалась та же тревога, что и в голосе старухи.
— Гражданка, отпустите, — майор попытался высвободить рукав. — Закон есть закон. Парень здоров, годен к службе. Никаких оснований для отсрочки у него нет.
— Закон! — Софья Федоровна выплюнула это слово как проклятие. — А то, что мы тут подохнем без него — это по какому закону?
Майор вздохнул, достал платок, вытер вспотевший лоб. Август выдался душным, в маленькой комнате сельсовета нечем было дышать.
— У вас есть социальные службы, — начал он устало, явно не в первый раз повторяя заученную фразу.
— Какие службы?! — взорвалась старуха. — Вы когда последний раз тут были? Пять лет назад? Десять? Тут даже магазина нет! Автобус раз в неделю ходит, и то если дорогу не размоет!
Филипп наконец подал голос:
— Товарищ майор, я не отказываюсь служить. Я прошу альтернативную службу. Здесь, в деревне. Я буду делать то же, что и сейчас — помогать старикам, ухаживать за могилами ветеранов...
— Альтернативная служба — это работа в больницах, домах престарелых, — перебил майор. — В учреждениях. А не... — он обвёл рукой комнату, — не в чистом поле.
— Так отправьте меня в дом престарелых в райцентре, а я буду каждый день сюда ездить...
— Не положено. Ты должен находиться по месту службы.
Дверь скрипнула, в комнату заковылял дед Михалыч, опираясь на самодельный костыль. Семьдесят лет, инвалид, левой ноги нет до колена — подорвался на мине, когда после войны поля разминировал.
— Слышь, командир, — прохрипел он, тяжело опускаясь на лавку. — А ты знаешь, что Филька тут раскопки ведёт? Останки солдат ищет, которые в сорок третьем тут полегли?
Майор поморщился:
— При чём тут это?
— А при том, что он в прошлом году троих нашёл. Троих! С медальонами. Родственников разыскал, приезжали хоронить. А ты его в армию забираешь. Кто дальше искать будет? Ты?
— Есть поисковые отряды...
— Которые сюда ни разу не приезжали! — дед Михалыч стукнул костылём об пол. — Филька один тут всё делает. И печки нам перекладывает, и дрова колет, и картошку копает. У меня вон крыша течёт — кто залатает? Социальная служба твоя?
Майор встал, застегнул китель:
— Явка пятнадцатого августа. Не явишься — пойдёшь по статье. Всё.
Он вышел, хлопнув дверью. Софья Федоровна опустилась на лавку рядом с дедом Михалычем, закрыла лицо руками.
— Что ж теперь будет-то, Филиппушка?
Филипп подошёл к окну, посмотрел на пыльную дорогу, по которой удалялся военный уазик. За спиной послышался кашель — это с улицы зашла тётя Маша, третья из четверых оставшихся стариков. Четвёртая, баба Клава, лежала дома — ноги совсем отказали.
— Ничего, Софья Федоровна, — сказал он, не оборачиваясь. — Что-нибудь придумаем.
Но что можно было придумать? Он знал — стоит ему уйти, и деревня умрёт. Не сразу, постепенно. Сначала умрёт баба Клава — некому будет приносить ей еду и лекарства. Потом дед Михалыч — он уже дважды падал, пытаясь сам колоть дрова. Софья Федоровна протянет дольше всех, но и ей одной не справиться.
Вечером Филипп сидел на крыльце своего дома — единственного в деревне, где ещё теплилась молодая жизнь. Родители умерли пять лет назад, один за другим, с разницей в три месяца. Мать не пережила смерти отца. Филипп остался один. Мог уехать — звали в город, предлагали работу. Но как оставить стариков? Как бросить могилы солдат, которые он искал по старым картам и воспоминаниям деда Михалыча?
Телефон зазвонил неожиданно резко. Номер незнакомый.
— Филипп? — женский голос звучал встревоженно. — Это Ольга Петрова, помните меня? Я журналистка, приезжала весной писать про ваши раскопки.
— Помню, конечно.
— Я слышала про вашу ситуацию. Софья Федоровна мне позвонила. Слушайте, у меня есть идея. Я сейчас сама суд выиграла, долго рассказывать, но суть в том, что я немного разбираюсь в законах. Есть лазейка.
— Какая?
— Если вы официально станете опекуном кого-то из стариков, это может быть основанием для отсрочки. Или если докажете, что являетесь единственным, кто обеспечивает уход за инвалидом первой группы.
— Баба Клава... Она как раз инвалид первой группы.
— Вот! Собирайте документы. Справки от врачей, показания свидетелей. У вас есть время до пятнадцатого?
— Десять дней.
— Мало, но попробовать стоит. Я вам помогу. Завтра приеду.
Филипп положил трубку, задумался. Надежда была призрачной, но это хоть что-то.
Ольга приехала на следующий день, привезла с собой кипу бумаг и ноутбук. Выглядела она усталой — под глазами тёмные круги, живот уже заметно округлился.
— Вы же беременны, — удивился Филипп. — Вам нельзя так...
— Мне многое нельзя, — усмехнулась она. — Например, нельзя было доверять работодателю. Знаете, что они со мной сделали? Заставили написать заявление об увольнении, якобы для перевода в дочернюю компанию. А потом — упс! — заявление о приёме потерялось. И я оказалась на улице. Беременная, без работы, без денег.
— Сволочи.
— Ещё какие. Но я их достала. Суд признал увольнение незаконным. Правда, на работу я всё равно не вернусь — не хочу работать с подлецами. Но компенсацию получу. А пока... пока хочу помочь вам. Потому что ваша история — это вопиющая несправедливость.
Они работали три дня почти без перерывов. Собирали справки, писали заявления, ездили в райцентр за печатями. Баба Клава, лежа в постели, диктовала Ольге свою историю — как Филипп спас её зимой, когда она упала и не могла встать, пролежала на полу почти сутки.
— Если бы не он, я бы замёрзла, — говорила старуха, вытирая слёзы. — Он часть печки мне перекладывал весь день, чтобы тепло держалось. Дрова на всю зиму наколол. Продукты привозит, лекарства... Родной сын так не ухаживал бы.
— А где ваш сын? — спросила Ольга.
— В Москве. Приезжал пять лет назад, на похороны отца. С тех пор только деньги иногда переводит. Говорит, забрать меня хочет, да куда я поеду? Тут родилась, тут и помру.
Дед Михалыч рассказал свою историю:
— Прошлой зимой печная труба забилась. Я чуть не угорел. Филипп ночью приехал, весь дом проветрил, трубу прочистил. До утра со мной сидел, чаем поил. А весной крышу мне латал — совсем прохудилась, вода в дом лилась.
Софья Федоровна добавила:
— У меня давление скакнуло как-то, совсем плохо стало. Филипп на своей машине в больницу отвёз, тридцать километров. Потом каждый день навещал, еду привозил. Врачи удивлялись — думали, сын мой.
Тётя Маша, самая крепкая из стариков, призналась:
— Я ещё сама справляюсь, но картошку копать уже не могу. Филипп мне весь огород обрабатывает. И дрова колет, и забор починил. Без него бы с голоду померла.
Все эти истории Ольга старательно записывала, оформляла в виде показаний свидетелей. Но главным козырем стала медицинская справка о состоянии бабы Клавы.
— Инвалид первой группы, нуждается в постоянном постороннем уходе, — читал врач в райбольнице. — Проживает одна, родственников, способных осуществлять уход, не имеет.
— А Филипп? — спросила Ольга.
— Филипп ей не родственник. Формально.
— Но фактически он единственный, кто за ней ухаживает?
— Да, это так. Я могу это подтвердить. Он регулярно привозит её на осмотры, покупает лекарства. Без него она давно бы...
Врач не закончил фразу, но всё было понятно.
Суд назначили на двенадцатое августа — за три дня до явки в военкомат. Филипп сидел в зале, сжимая в руках папку с документами. Рядом — Ольга, за ней — все четверо стариков. Баба Клаву привезли на инвалидной коляске, которую Филипп смастерил из старой тележки.
Судья, женщина лет пятидесяти с усталым лицом, внимательно изучала документы.
— Итак, вы просите предоставить отсрочку от призыва в связи с необходимостью ухода за инвалидом первой группы?
— Да, ваша честь, — ответил Филипп.
— Но гражданка Прохорова вам не родственница.
— Нет, но я единственный, кто может обеспечить ей уход. В деревне больше нет трудоспособного населения.
Представитель военкомата, тот самый майор, встал:
— Ваша честь, закон чётко говорит — отсрочка предоставляется при уходе за близкими родственниками. Гражданка Прохорова таковой не является.
— Но закон также говорит о гуманности, — возразила Ольга. — Нельзя же оставить беспомощных людей на верную смерть!
Судья подняла руку, призывая к тишине.
— Я понимаю сложность ситуации. С одной стороны, закон о воинской службе. С другой — право граждан на социальную защиту. Суд удаляется на совещание.