Розовый рассвет тихо подкрался к Москве, как теплая шаль, наброшенная на плечи города. Ночь еще не успела уйти, фонари бледно мигали, но небосвод уже наполнялся клубничным светом, и Москва-река отражала его, как длинное шелковое полотно.
На набережной дворник сметал ветер с мостовой, и каждая снежинка — если присмотреться — светилась изнутри. Над золотом куполов вспыхивали первые искры, стеклянные башни на Пресне становились акварельными, будто кто-то размыл их кистью. Трамвай мягко проплыл через мост, оставив за собой тонкий звон — почти птицу.
Город открывал глаза понемногу: ларьки с кофе выпускали сладкий пар, ранние бегуны срезали углы бульваров, таксисты слушали шепот радио, как моряки — дальние маяки. На Тверской витрины розовели, и лица прохожих становились светлее, как будто их окрасили тем же небом.
Рассвет не обещал чудес — он был ими. Он складывал Москву заново: кирпич к кирпичу, дыхание к дыханию. И в этот миг казалось, что огромный город умеет слушать собственное сердце.
