ГЛАВА 13,
в которой сон оказывается явью, а вечность — вполне себе обжитым местом со своими правилами и радостями.
Той ночью сон на меня нашёл не сразу. Я ворочался, вспоминая крошечный спичечный мотоцикл и записку от страдающего сержанта. В голове крутилась одна мысль: «Они же всё видят». И засыпая, я мысленно прошептал: «Гаврилыч, давай, как мужчина с мужчиной. Поговорим».
Меня разбудил стук. Но не громкий, а чёткий, как стук костяшки домино по столу. Я открыл глаза и понял, что не в своей комнате. Я сидел на знакомой лавочке на кладбище, но всё вокруг было залито ровным, спокойным светом, без источника, как в пасмурный, но яркий день. Воздух был пронзительно чистым и пахло тем самым букетом — хлеб, яблоки, машинное масло.
На лавочке рядом со мной сидел Он. Не старик с портрета, а мужчина лет пятидесяти, крепкий, с умными, добрыми глазами и руками, привыкшими к работе. Он был одет в простую рабочую спецовку, и на коленях у него лежала та самая залатанная книга по сопромату.
— Ну что, строитель, — сказал он голосом, в котором гудели отголоски мотора. — Дозрел до разговора?
Я мог только кивнуть, парализованный не страхом, а странным чувством полного покоя.
— Где мы? — спросил я наконец.
— В гостях, — усмехнулся Гаврилыч. — У меня. А точнее — между. Тут у нас, знаешь, как проходной двор. Только без суеты.
И он начал рассказывать. Рассказывать о том, что то, что мы называем «загробным миром» — это не райские кущи с арфами и не адское пекло. Это просто… другая работа. Более масштабная.
— Мы тут все при деле, — пояснил он, поправляя невидимую кепку. — Кто за родными следит, кто за домом, кто, как я, за целым посёлком пытается смотреть. Душа, она от безделья скучает. А тут — простор. Можно сразу за многим уследить.
— И вы… счастливы? — рискнул я спросить.
Гаврилыч посмотрел на меня так, словно я спросил, мокрый ли дождь.
— А как же? Дело есть, смысл есть. Помочь можно тому, кто этого по-настоящему стоит. Марья моя, — он кивнул в сторону, и мне почудился образ его супруги, сажающей те самые незабудки, — она тут у нас по художественной части. Кому узор на салфетке подскажет, кому песню в голову напоёт. А я — по технической. Мы радуемся, когда удаётся ладно что-то сделать. Когда кирпич ложится ровно, когда еда у соседей не пригорает, когда детишки здоровые бегают.
Потом его лицо стало серьёзным.
— А вот расстраиваемся — это да. Когда кричим, а вам не слышно. Словно в стекло бьёшься. Подсказываем, помогаем, а вы — мимо. Сами себе ямы копаете, а мы смотрим и руками разводим.
— А почему не все слышат? — выдохнул я.
— Помыслы, сынок, — ткнул он себя пальцем в грудь. — Тут, на вашем уровне, всякая фальшь, жадность, зло — она как грязь. Глушит всё. Слышат нас только те, у кого душа чистая, кто с открытым сердцем. Кто не за себя одного, а за дело, за других. Вот как ты, — он одобрительно хмыкнул. — Хоть и сопливым интеллигентом был, а руки растут откуда надо. И сердце не заскорузлое. Потому мы с тобой и разговариваем.
Мы просидели так ещё неизмеримое количество времени. Он рассказывал мне о других «жильцах» своего мира, о том, как они вместе «латают» дыры в нашем, земном, не позволяя ему совсем развалиться от глупости и злобы. Это был не мистический сеанс, а скорее совет ветерана производства молодому специалисту.
— Ладно, — Гаврилыч поднялся с лавочки. — Пора. А то твой Витёк опять мою отвёртку куда-то запропастил, надо искать.
Он обернулся и посмотрел на меня прямо.
— Запомни, Андрей. Мы всегда рядом. Слушай тишину. Слушай сердце. И смотри, чтоб раствор для кладки был погуще, а в душе — почище. Не закисай.
Я проснулся. Утро стучало в окно. В комнате пахло свежим хлебом. И на столе лежала не ржавая железяка, а идеально ровный, пахнущий свежей древесиной уголок. Подарок. Напутствие.
Я вышел на крыльцо. Посёлок просыпался. И в этой утренней тишине мне впервые показалось, что я не просто её слышу. Я её понимаю. В ней был стук топора, плеск воды из ведра, смех Витька и ровный, спокойный гул — гул вечности, которая дышала рядом, всего в шаге за забором. И которая была полна не призраков, а самых что ни на есть живых — и бесконечно занятых — соседей.
ГЛАВА 14,
в которой знания, полученные во сне, применяются на практике, а бригада осваивает азы потусторонней коммуникации.
Проснувшись, я несколько минут просто лежал, пытаясь осмыслить услышанное. Загробный мир — это не бездна и не облака, а гигантский, хорошо отлаженный комбинат взаимопомощи? Духи не мучаются и не блаженствуют, а… работают? И самое главное — они расстраиваются, когда мы не слышим их подсказок.
Эта мысль показалась мне самой важной. Я представил Гаврилыча, который месяц пытался до меня донести идею с вентиляцией, а я лишь тупо пялился на сапоги. Стало немного стыдно.
Выйдя на кухню, я не стал, как обычно, сразу хвататься за чайник. Я сел, закрыл глаза и попытался… прислушаться. Не к звукам, а к тому, что между ними. К тишине. Я вспомнил слова Гаврилыча: «Слушай сердце».
— Гаврилыч, — мысленно сказал я. — С вентиляцией получилось? Всё по уму?
Ответ пришёл не в виде голоса, а в виде внезапного ощущения. Тёплого, одобрительного чувства, которое разлилось по груди. И в голове чётко возник образ… завёрнутого в тряпочку столярного клея.
Я открыл глаза и фыркнул. Всё с ним ясно. Не просто «молодец», а «молодец, теперь давай дальше, не останавливайся». Следующая задача — видимо, что-то клеить.
Когда пришли Сергей и Витёк, я собрал их на экстренное совещание.
— Парни, вводная, — начал я. — Наши невидимые наставники не просто балуются. Они мысленно пытаются нам помочь. А мы их часто не слышим. Нужно наладить канал связи.
Сергей поднял одну бровь.
— И как? Сеанс связи с бубном устраивать будем? Я в этом не силён.
— Нет, — сказал я. — Нужно просто… слушать. Не ушами, а всем нутром. И задавать вопросы. Вслух или мысленно.
Витёк тут же зажмурился и нахмурился.
— Спрашиваю, куда я вчера пуговицу от спецовки дел… — прошептал он. И тут же дёрнулся, словно его током ударило. — Ой!
— Что? — ахнули мы с Сергеем.
— Представляете, — раскрыл глаза Витёк, — у меня в голове как молния блеснула — и я сразу вспомнил! Я её… коту под миску подложил, чтобы не качалась! Точно!
Мы втроём поразились. Метод работал.
Сергей, скептик и материалист до мозга костей, решил проверить.
— Ладно, — буркнул он. — Допустим. Гаврилыч, скажи, где мой паспорт? Третью неделю найти не могу.
Он замер, прислушиваясь к своим ощущениям. Потом медленно подошёл к портрету, снял его со стены и… достал из-за рамы свой заляпанный паспорт.
— Вот чёрт, — беззлобно произнёс Сергей. — А я и забыл, что прятал его туда от прошлой проверки. А он напомнил.
С этого дня наша работа заиграла новыми красками. Перед тем как начать сложную кладку, Сергей на несколько секунд замирал, «советуясь», и потом работа шла быстрее и точнее. Витёк перестал терять инструменты. А я… я начал получать странные, но очень полезные идеи. Например, как оптимизировать раскрой листового металла, чтобы меньше было отходов. Идея приходила не в виде готового чертежа, а как внезапное озарение, щелчок.
Мы поняли главное: мы не медиумы, не ясновидящие. Мы просто научились быть хорошими учениками. Мы настроились на одну волну с нашими невидимыми прорабами.
Однажды вечером, сидя на крыльце, Сергей произнёс:
— А ведь они, наверное, давно пытались до нас достучаться. Просто раньше мы были глухие, как пробки.
— А почему сейчас прорвало? — спросил Витёк.
— Потому что перестали бояться, — сказал я. — И начали уважать. Страх — он как грязное стекло. А уважение — как чистое. Сквозь него всё видно.
В тот вечер наш «ящик для заявок» был полон. Но не бумажками. Он был полон тишины. Тишины, в которой слышалось так много. Мы сидели и молча «общались». Спрашивали о погоде на том свете, о здоровье Марьи Степановны, советовались по поводу нового проекта.
И самое удивительное — мы чувствовали ответ. Не словами, а тем самым тёплым, одобрительным чувством. Или лёгким, едва уловимым беспокойством, если мы собирались сделать что-то не то.
Жизнь в Пашии обрела новый, невидимый, но очень прочный каркас. Мы были не просто бригадой. Мы были частью чего-то большего. И это «что-то» было очень, очень доброжелательным. И требовательным. Как и положено хорошему начальству.
ГЛАВА 15,
в которой выясняется, что у Гаврилыча есть начальство, а у посёлка — генеральный план, утверждённый Свыше.
Ощущение, что за нами присматривают, стало настолько привычным, что мы начали замечать нюансы. Стиль «руководства», если можно так выразиться, отличался.
Гаврилыч был мастером-наставником. Его подсказки были конкретными: «подвинь левее», «возьми потолще», «эту балку надо заменить». Его присутствие ощущалось как уверенная рука на плече.
Марья Степановна была ответственна за атмосферу. Если в доме пахло пирогами — значит, всё было хорошо. Если запах становился слишком приторным — стоило задуматься, не лицемерим ли мы. Если же по дому разносился аромат свежего белья — это был знак, что пора навести не только внешний, но и внутренний порядок, простить обиды.
Но однажды случилось нечто новое. Мы планировали построить новый склад на окраине посёлка. Место выбрали, чертежи подготовили. И вдруг всё пошло наперекосяк. Ломались инструменты, материалы не вовремя подвозили, погода портилась. Мы собрались вечером, пытаясь понять, в чём дело.
— Может, Гаврилыч против? — предположил Витёк.
— Да нет, — нахмурился Сергей. — Он бы просто гаечным ключом в лоб бросил. А тут… как будто всё вокруг сопротивляется.
Я закрыл глаза, пытаясь «спросить». Но вместо чёткого образа или чувства я поймал лишь смутное ощущение… неодобрения. И не от Гаврилыча. Оно было масштабнее, спокойнее и… старше.
— Ребята, — сказал я. — Мне кажется, мы лезем не в своё дело. Это не Гаврилыч. Это кто-то… повыше.
Мы стояли в нерешительности, и тут я вспомнил старый дедов способ. Ещё мой прадед, лесничий, учил меня искать подземные ключи с помощью лозы.
— Подождите тут.
Я срезал гибкую V-образную ветку ивы и, зажав её концы в расслабленных, но собранных ладонях, медленно пошёл по краю выбранной площадки. Я не искал воду. Я мысленно задавал вопрос: «Можно ли здесь строить? Готово ли это место?»
Сначала ветка была недвижима. Но стоило мне ступить на то самое место, где у нас всё ломалось, как лоза в моих руках не просто дёрнулась — она вырвалась и улетела в сторону, словно живая змея, которую ударили током.
— Вот вам и ответ, — мрачно констатировал Сергей, смотря на отлетевшую ветку. — Место не просто неправильное. Оно… отвергает нас. Активно.
Мы оба поняли. Место было «чужое». Не предназначенное для строительства. Может, там были старые захоронения, может, что-то ещё. Но высшие инстанции давали понять: «Не тут».
Мы перенесли площадку. И всё пошло как по маслу. Инструменты не ломались, солнце светило, а Витёк нашёл клад — старую, но красивую медную монету, заложенную, видимо, в фундамент какого-то старого строения.
Вечером, «обсуждая» этот случай, я получил самое ясное за всё время послание. В голове возник образ… иерархической лестницы. На нижней ступеньке — мы. Чуть выше — Гаврилыч с Марьей Степановной и другие «местные» духи. Ещё выше — те, кто отвечал за весь посёлок, за его землю и историю. И так далее.
И главное — все они работали. Соблюдали какой-то общий, грандиозный План. И наша задача — не просто слушаться Гаврилыча, а чувствовать этот План. Встраиваться в него.
С этого дня мы начали обращать внимание не только на прямые указания, но и на «знаки»: как ложится тень, куда дует ветер, какая птица поёт. Всё это было частью большого чертежа, где наш склад был всего лишь маленькой деталью. И если деталь пытались вставить не на своё место, вся система давала сбой.
Мы осознали себя не хозяевами, а соработниками. И это было куда почётнее.
ГЛАВА 16,
в которой пашийская бригада становится аварийно-спасательным отрядом с потусторонней поддержкой, а Гаврилыч проявляет талант стратега.
Наше новое умение — слушать и слышать — очень скоро прошло проверку на прочность. Случилось это ранней осенью, когда затяжные дожди размыли дорогу к дальнему фермерскому хозяйству, где жила одна из наших заказчиц, бабка Агафья. Её печь, которую мы должны были чинить, была последней нашей работой перед окончанием сезона.
Дорогу размыло основательно. Наш уазик буксовал в грязи по самые оси. Сергей, попытавшись проехать, только закопал его ещё глубже.
— Не проехать, — констатировал он мрачно. — Пешком топать — полдня, и то по колено в грязи. Агафье этой недели без печи не выжить.
Мы стояли и в растерянности смотрели на грязь. И тут я почувствовал знакомое лёгкое подталкивание в спину. Ощущение было настойчивым: «Иди, не стой».
— Погодите, — сказал я ребятам. — Давайте спросим.
Я закрыл глаза, отбросил панику и мысленно сформулировал вопрос: «Гаврилыч? Марья Степановна? Как нам быть?»
Ответ пришёл не сразу. Сначала в голове возник образ старой, полузаросшей тропинки, уходящей в лес правее от основной дороги. Потом — ощущение сухости под ногами и запах хвои. И наконец — чёткое, ясное чувство уверенности.
— Ребята, есть путь, — сказал я, открывая глаза. — Но не здесь.
Мы пошли по указанному маршруту. Тропинка действительно была, и она, как ни странно, оказалась сухой и крепкой, будто её кто-то специально утрамбовал. Мы дошли до хозяйства Агафьи всего за полтора часа.
Самое удивительное ждало нас на обратном пути. Когда мы, починив печь, собрались уходить, Агафья сунула мне в руки свёрток.
— Это вам, милые, — сказала она. — С собой. Дорога обратная дальняя.
В свёртке оказались пирожки с капустой и термос с чаем. И ещё одна вещь — старый, потрёпанный план местности, нарисованный от руки. На нём была чётко обозначена та самая тропинка, по которой мы пришли, с пометкой: «Путь сухой. 1952 г.»
Мы с Сергеем переглянулись. 1952 год. Как раз время молодости Гаврилыча.
— Он не просто дорогу показал, — прошептал я. — Он нам маршрут с семидесятилетним стажем подсказал.
После этого случая наша бригада стала местной легендой. Но не потому, что мы общались с призраками, а потому, что мы всегда знали, как найти выход из, казалось бы, безвыходной ситуации. Мы могли «случайно» найти нужную деталь для сломанного трактора, «внезапно» вспомнить о забытой технологии кладки или «интуитивно» обойти размытый участок дороги.
Мы стали проводниками. Проводниками воли тех, кто знал эту землю лучше нас.
Однажды вечером, сидя у меня на кухне, Витёк задал вопрос, который витал в воздухе:
— А они… они только про работу подсказывают? А про жизнь?
В ответ на столе с лёгким стуком перевернулась кружка. Сухая.
— Ну, что, — хмыкнул Сергей. — Спроси о своём счастье личном. Может, и подскажут.
Витёк застеснялся. Но я понял, что он прав. Границы нашего общения постепенно стирались. Из рабочих отношений они перерастали во что-то большее. В дружбу.
И в эту же ночь мне приснился новый сон. Я снова сидел на лавочке с Гаврилычем. Он улыбался.
— Наконец-то, — сказал он. — Раскачались. А то думал, так до пенсии вас и придётся за ручку водить. Теперь — самостоятельные полёты. С подстраховкой.
Проснулся я с чувством, что сдал важный экзамен. Мы больше не ученики. Мы — подмастерья. И у нас есть Наставники, которые не бросят. Но и делать всё за нас тоже не станут.
Жизнь в Пашии обрела новый, глубокий смысл. Мы были не просто строителями. Мы были частью великого Дела — Дела сохранения порядка, помощи и передачи знаний. И чувствовали мы себя при этом не медиумами, а самыми обычными людьми, которым очень повезло с соседями. Очень, очень старшими соседями.
ГЛАВА 17,
в которой выясняется, что у духов тоже бывают творческие кризисы, а Витёк неожиданно проявляет талант психотерапевта для потусторонних клиентов.
Наступила зима. Стройка встала, и жизнь в посёлке замедлилась. Замедлилась и активность наших невидимых сожителей. Похоже, сезонность распространялась и на них. Но полной тишины не было.
Однажды я заметил, что Гаврилыч будто бы «зациклился». Он снова и снова переставлял одни и те же инструменты с места на место, а по ночам звук мотоцикла стал не уверенным и весёлым, а каким-то тоскливым, заунывным.
— Что с ним? — спросил я у Сергея. — Скучает, что ли?
— А кто его знает, — пожал плечами тот. — Может, у них там тоже зимняя спячка. Или кризис жанра.
Но Витёк, к нашему удивлению, отнёсся к проблеме серьёзно. Он принес из дома маленький, игрушечный пластиковый мотоцикл, купленный когда-то племяннику, и аккуратно поставил его на полку под портретом.
— Держи, дед, — сказал он. — На, поиграй. А то тебе, наверное, скучно, раз дела нет.
Эффект был поразительным. На следующее утро игрушечный мотоцикл стоял на столе, разобранный на мелкие детали. А рядом… лежал собранный обратно, но с одним существенным изменением. К нему были приделаны крошечные, склеенные из фольги крылья, а на бензобаке была нарисована красной краской молния.
Мы долго смеялись, глядя на это творение. Гаврилыч, выходило, не просто заскучал. Его потянуло на творческий эксперимент. Он создал байк своей мечты.
С этого дня Витёк стал нашим главным «поставщиком развлечений» для Гаврилыча. Он приносил старые механические часы, сломанные радиоприёмники, наборы для выжигания. И каждый раз Гаврилыч с радостью принимался за работу, разбирая, чиня и модифицируя всё, что попадало в его невидимые руки.
Однажды Витёк принёс даже детский конструктор. На утро мы обнаружили на столе не просто собранную модель, а целый миниатюрный городок с домами, мостами и тем самым мотоциклом с крыльями, стоящим у одного из них.
— Смотри-ка, — восхитился Сергей. — Он же целый мир себе построил. С фантазией у покойника всё в порядке.
Это было откровением. Мы поняли, что наши невидимые друзья не просто бездушные механизмы, выдающие подсказки. У них есть свои увлечения, тоска, потребность в творчестве. Они — личности.
И тогда мы начали общаться с ними не только по делу. Иногда мы просто ставили на стол новую интересную вещицу «для Гаврилыча» или вазу с сухими цветами «для Марьи Степановны». И чувствовали в ответ волну тёплой, почти что родительской благодарности.
Зима перестала быть скучным затишьем. Она стала временем тихих, домашних экспериментов и творчества. Время от времени Гаврилыч всё же напоминал о себе деловыми подсказками — например, приносил нам спрятанную годами назад инструкцию по ремонту печей. Но в основном это было время отдыха и игр. И для них, и для нас.
Мы научились не просто работать вместе. Мы научились жить вместе. Полноценной, насыщенной жизнью, в которой было место и труду, и отдыху, и даже совместному хобби. И это, пожалуй, было самым невероятным из всего, что с нами случилось.
ГЛАВА 18,
в которой пашийская бригада осваивает азы дипломатии с потусторонним миром и обнаруживает, что у духов тоже есть своя «очередь» на помощь.
Весна в Пашию входила робко, пробираясь сквозь серые сугробы первыми проталинами и капелью. С её приходом «деловая» активность наших невидимых сожителей резко возросла. Гаврилыч снова стал оставлять нам не творческие поделки, а чертежи и списки инструментов. Но теперь мы заметили новую особенность.
Заявки в нашем ящике «ЖАЛОБЫ И ПРЕДЛОЖЕНИЯ» стали приходить не только от Гаврилыча. Однажды утром мы нашли записку, написанную тонким, витиеватым почерком: «Уважаемые товарищи! В доме №5 по ул. Ленина протекает крыша. Очень сыро. С уважением, ваш покорный слуга, отставной поручик А.И. Волынский. 1898-1920».
Мы переглянулись.
— Поручик? — удивлённо протянул Витёк. — Это ж царский офицер! И он тоже тут?
— Видимо, география у них обширная, — философски заметил Сергей. — И иерархия.
Мы, конечно же, выполнили просьбу. Пока мы латали крышу старому дому, откуда-то сверху доносилось довольное бормотание, а в карман Сергея кто-то подбросил старую, но начищенную до блеска пуговицу от мундира.
С этого дня мы поняли: мы стали чем-то вроде межмировой службы быта. И клиентов у нас прибавилось. Однажды нам пришлось «по просьбе» прабабки Поликарповны переставить в её бывшем доме огромную, допотопную кровать — видимо, она и на том свете не давала ей покоя своим скрипом.
...Другой раз нас заставила изрядно попотеть душа бывшей пашийской акушерки, тёти Глафиры. При жизни – грозы всех окрестных ребятишек и хранительницы стерильной чистоты. Её «заявка» пришла без записки, но была не менее выразительной. В доме, где она раньше принимала роды, а теперь жила её внучка, все банки с крупами вдруг оказались переставлены по алфавиту, а все полотенца – сложены в идеальные стопки с выверенными углами.
Мы поняли – тётя Глафира недовольна беспорядком. Но чего она хочет?
Ответ пришёл, когда Витёк, перемещаемый по дому невидимой рукой, в очередной раз наткнулся на комод в прихожей. Ящик сам выдвинулся, и внутри, под стопкой белья, мы увидели старую, пожелтевшую от времени костяную ручку от щётки. На её боку была выцарапана едва читаемая надпись: «Г.З. За чистоту. 1947».
– Так вот чего она хочет! – догадался Сергей. – Нашла свою реликвию и требует вернуть на почётное место! Она же, поди, каждую щетинку на той щётке знала!
Мы аккуратно очистили ручку, отполировали её и водрузили на самое видное место в горнице – на полку под зеркалом. В доме тут же воцарился привычный тёте Глафире образцовый порядок, а по утрам в нём стал стоять стойкий запах хозяйственного мыла и лекарственных трав – знак её высшего одобрения.
Мы научились различать «почерк» разных заказчиков. Гаврилыч был лаконичен и точен. Марья Степановна оставляла намёки через запахи и переставленные цветочные горшки. Поручик Волынский был вежлив до педантичности. А прабабка Поликарповна просто ставила всё на свои места сама, пользуясь нашими руками.
Но однажды система дала сбой. Мы получили сразу три противоречащих друг другу указания: Гаврилыч требовал ехать чинить мост, поручик настаивал на ремонте ставень в доме №5, а от прабабки Поликарповны пахло таким раздражением, что, казалось, вот-вот полетят тарелки.
Мы стояли в растерянности посреди моей кухни.
— Кого слушать-то? — спросил Витёк. — Все начальники, все важные.
И тут я вспомнил свой сон. Иерархия. Мысленно я обратился к Гаврилычу: «Гавриил Прокопьевич, помоги разобраться. Кто главнее?»
Ответ пришёл мгновенно. В голове чётко возник образ… обычной живой очереди в советской поликлинике. Гаврилыч стоял первым, за ним — поручик, нервно поправляя усы, а позади — целая вереница других теней, терпеливо ожидающих своей очереди. И чувство: «Ребята, не волнуйтесь. Мы тут сами разберёмся. Делайте по списку».
Мы расслабились. Оказалось, у них там тоже есть своя самоорганизация. Мы составили план работ, мысленно «согласовав» его со всеми заинтересованными сторонами. Никаких конфликтов не произошло. Напротив, когда мы чинили мост, поручик Волынский незримо подсказывал Сергею, как лучше закрепить балку, а когда мы возились со ставнями, Гаврилыч подарил Витьку идею, как восстановить сгнившую древесину.
Мы стали мостом в прямом и переносном смысле. Мостом между мирами, между эпохами. И обнаружили, что по ту сторону — не ужас и тайна, а та же самая жизнь, со своими заботами, очередями и взаимовыручкой. Только масштаб — побольше.
ГЛАВА 19,
в которой Витьк находит любовь, а пашийские духи устраивают ему проверку на прочность с привлечением кадров из разных исторических эпох.
Витёк влюбился. Это стало ясно всем. Он начал бриться два раза в день, носить чистую спецовку и напевать под нос дурацкие песенки. Объектом его воздыханий стала Лидочка, дочка местной почтальонши, недавно вернувшаяся из города после учёбы.
Мы, конечно, радовались за пацана. Но наши потусторонние соседи отнеслись к этому событию с неожиданной серьёзностью.
Сначала Витьк начал терять вещи. Не инструменты, а личные — расчёску, новый галстук, записочку для Лиды. Всё это находилось потом в самых неожиданных местах: расчёска — вмурованной в стену старого сарая, галстук — аккуратно повязанным на ветке яблони, записка — под стеклом у портрета Гаврилыча.
— Это что, не одобряют? — паниковал Витёк.
— Да нет, — успокоил его Сергей. — Это они проверяют. На стойкость. Хотят посмотреть, как ты будешь реагировать.
Проверка продолжилась. Когда Витёк пошёл на первое свидание, на него с крыши сарая упала… шапка-ушанка образца 1943 года. Чистая, вычищенная.
— Это от кого? — растерялся Витьк.
— Думаю, от сержанта Козлова, — предположил я. — Военный шик рекомендует.
В другой раз, когда Витёк нёс Лиде букет подснежников, из-за угла на него выпрыгнул… огромный пушистый кот. Не настоящий, а словно тень. Он прошёл сквозь ноги Витька, оставив ощущение ледяного ветра, и исчез.
— А это, наверное, Марья Степановна, — сказал Сергей. — Котов любила, говорят. Проверяет, не трус ли ты.
Но самый сложный тест устроил, конечно, Гаврилыч. Когда Витёк привёл Лиду в мой дом, чтобы показать «тот самый портрет», со стороны сарая раздался не просто звук мотора, а целая симфония. Бензопила, дрель, отбойный молоток и «Урал» — всё одновременно. Дом ходил ходуном.
Лида побледнела. А Витёк, вместо того чтобы испугаться или оправдываться, рассмеялся.
— Не обращай внимания! — сказал он. — Это Гаврилыч нервничает. Он у нас как тесть вредный. Сейчас успокоится.
И он вышел в ограду и крикнул:
— Гавриил Прокопьевич! Успокойся! Я ей уже всё про тебя рассказал! Она не боится!
Шум прекратился так же внезапно, как и начался. А когда мы вернулись в дом, на столе стоял скромный букетик из засушенных васильков и ромашек. Подарок. Знак одобрения.
Лида, надо отдать ей должное, оказалась девушкой с характером.
— У вас тут весело, — сказала она, улыбаясь. — Ни капельки не скучно.
С тех пор проверки прекратились. Более того, когда Витёк и Лида гуляли по посёлку, над ними часто пели невидимые птицы, а у дома Лиды пахло самыми дорогими духами — видимо, поручик Волынский проявлял галантность.
Мы поняли, что стали для них не просто работниками. Мы стали семьёй. А семью нужно оберегать, проверять и принимать в свой круг. И теперь в нашу большую, разновременную и разномастную «бригаду» входила и Лида. И, похоже, все были этим довольны. Даже суровый Гаврилыч, чей мотоцикл теперь по вечерам урчал особенно мелодично и почтительно.
ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНАЯ ГЛАВА (ПОКА ЧТО)
Вот мы и подошли к тому рубежу, где история пашийской бригады и их потусторонних наставников перестаёт быть цепью анекдотов и превращается во что-то большее. В стройную, хоть и причудливую, философию жизни.
Что же мы вынесли из этого невероятного года? Что строительный кооператив «Наш Путь» открыл филиал в мире ином? Что Пашия стала столицей российского спиритизма? Нет.
Мы вынесли простую, как кирпич, и мудрую, как старый слесарь, истину: мир един. Грань между мирами оказалась не пропастью, а всего лишь тонкой перегородкой, в которой при желании можно проделать окошко для общения. А «призраки» — это не демоны и не грешные души, а наши же предки, соседи, мастера. Те, кто не ушёл на покой, а просто перешёл на другую работу — работу по сохранению самого мира, по поддержанию в нём порядка, смысла и доброты.
Гаврилыч, Марья Степановна, поручик Волынский, тётя Глафира и десятки других — они не покинули нас. Они стали нашими старшими товарищами, невидимыми прорабами, которые подсказывают, направляют и иногда одёргивают, когда мы начинаем делать откровенную чушь.
А что же дальше? А дальше — жизнь. Та самая, обычная, пашийская жизнь, только теперь увиденная в новом, объёмном измерении.
Андрей начинает писать книгу — ту самую, которую вы только что прочли, — сверяя каждый абзац с незримым редактором, чьи пометки появляются на полях в виде загадочных угольных значков.
Сергей, наш скептик, теперь перед началом любой сложной работы сначала полчаса сидит в тишине, «советуясь», и выходит оттуда с готовым, идеальным решением.
Витёк и Лида вовсю готовятся к свадьбе. И нет сомнений, что это будет самое необычное торжество в истории Пашии, с невидимыми гостями, музыкой, доносящейся неизвестно откуда, и ароматами пирогов, которые испекут не в одной, а сразу в двух печах — земной и небесной.
А ящик для заявок теперь висит не только в доме Андрея, но и в сельском клубе. И в нём появляются не только просьбы починить забор, но и записки с вопросами вроде: «Дорогая Марья Степановна, подскажите рецепт целебного отвара от тоски?» или «Уважаемый поручик, как мне быть, если честь моя задета?».
Пашия больше не просто посёлок. Она стала экспериментом. Экспериментом по созданию идеальной коммуналки, где все жильцы — и живые, и умершие — работают сообща на благо друг друга.
И кто знает, куда заведёт нас этот эксперимент? Может, следующим шагом станет совместный проект — скажем, строительство моста, который будет спроектирован инженерами с нашего света и доработан специалистами с того? Или организация такого туризма, где гидами будут работать краеведы из прошлого?
Одно можно сказать точно: история пашийского полтергейста далека от завершения. Она только начинается. И если вы однажды окажетесь в уральской глубинке и почувствуете запах свежего хлеба, смешанный с ароматом машинного масла, услышите в ночи упрямый звук дип-стартера или найдёте на столе начищенный до блеска старый инструмент — не пугайтесь.
Возможно, вы просто нашли своих Гаврилыча и Марью Степановну. А значит, вас ждёт своё собственное, самое невероятное приключение. Приключение под названием Жизнь с поправкой на Вечность.
Конец… или, если повезёт, Продолжение следует.