Врача зовут Ирина. Говорят, хороший врач. Нам повезло. Я ни разу не видела её лица. Она всегда в маске и в очках.
Я лежала в палате инфекционного отделения, где воздух был густым от дезинфекции и страха. COVID-19 свалил меня внезапно — кашель, как ржавый нож в груди, температура, что жгла кожу. Муж позвонил в скорую, и вот я здесь, в изоляции, с капельницей в вене и мыслями, что это конец. "Ирина — лучший инфекционист в городе," — шепнула медсестра, надевая на меня маску. "Она вытащила сотни. Повезло вам."
Первый визит Ирины был утром. Дверь открылась с шипением, и вошла фигура в полном защитном костюме: белый комбинезон, перчатки, маска, очки, запотевшие от дыхания. Только глаза виднелись — серые, острые, как скальпель. Она подошла к кровати, не тратя времени на приветствия.
— Температура? — голос приглушённый, но твёрдый, как приказ.
Я прохрипела: "Сорок." Она кивнула, проверила монитор, ввела что-то в планшет. Никаких "как дела" или "не волнуйтесь". Только факты: анализы, рентген, антибиотики. "Вирус мутировал, но мы его подавим," — сказала она и вышла. Дверь закрылась, оставив меня в тишине. Я почувствовала облегчение — она знала, что делает. Но и пустоту: никто не спросил, боюсь ли я умереть.
На третий день стало хуже. Кашель разрывал лёгкие, я задыхалась, слёзы текли по щекам. Ирина вошла, как всегда — маска, очки, безликая. Я схватила её за рукав.
— Доктор... я не выдержу. Мне страшно. А если не выйду отсюда?
Она замерла. Руки в перчатках сжались.
— Страх — это нормально. Но он не лечит. Дышите глубже. Лекарства работают.
— Но... поговорите со мной! Расскажите, что будет!
Её глаза сузились за стёклами.
— Я инфекционист, не психолог. Моя работа — вирус. Ваш — выжить. Пейте воду. Спите.
Она вышла. Я заплакала в подушку. Хороший врач? Да, температура спала к вечеру, анализы улучшились. Но внутри — вакуум. Она спасала тело, но душу оставляла гнить в одиночестве.
Через неделю я пошла на поправку. Ирина приходила реже, всё так же в маске. Однажды, перед выпиской, я решилась.
— Ирина... почему вы всегда скрыты? Я даже не знаю, как вы выглядите.
Она остановилась у двери. Пауза. Затем — голос, чуть мягче, но всё равно как из-под льда.
— Маска — это не только от вируса. Это от всего. Я видела слишком много смертей. Лица... они отвлекают. А очки? Чтобы не видеть слёз. Я лечу инфекции, не людей. Так проще. Для всех.
Она ушла. Я вышла из больницы через день. На улице сняла маску, вдохнула свежий воздух. Нам повезло с Ириной — она спасла мне жизнь. Но в тот момент я поняла: хороший инфекционист может победить вирус, а плохой психолог — проиграть человеку. Её лицо я так и не увидела. И, пожалуй, это к лучшему. Некоторые маски лучше не снимать.
Прошёл месяц. Я вернулась домой, но вирус оставил след: лёгкие свистели по ночам, а в голове крутилась Ирина в своём скафандре. Муж говорил: «Забудь, ты жива». Но я не могла. Хотела увидеть её лицо. Просто чтобы сказать спасибо. Или чтобы понять, кто она без маски.
Я записалась на приём в поликлинику — «профилактика», соврала. Кабинет инфекциониста был на третьем этаже. Дверь приоткрыта. Внутри — обычная женщина в белом халате, без костюма, без очков. Волосы тёмные, короткие, лицо усталое, но не жёсткое. Она подняла глаза — те же серые, но теперь без стёкол. Я замерла.
— Вы... Ирина?
Она нахмурилась, потом узнала.
— Пациентка из красной зоны. Что-то не так?
Я вошла, закрыла дверь.
— Я хотела... поблагодарить. И спросить. Почему вы тогда были такой... холодной?
Она откинулась в кресле. Пальцы постукивали по столу.
— Холодной? Я спасла вас.
— Да. Но я чуть не умерла от одиночества.
Ирина посмотрела в окно. Там шёл дождь.
— У меня был сын. Двенадцать лет. В первую волну. Я работала в реанимации. Он лежал дома — «лёгкая форма». Я приходила ночью, в маске, в очках. Говорила: «Держись, всё будет». Он просил: «Мам, сними маску, хочу тебя видеть». Я не сняла. Инфекция. А потом... он не проснулся.
Тишина. Я сглотнула.
— Мне очень жаль.
— Я не психолог, — сказала она тихо. — Потому что не умею. После него я надела маску навсегда. Не только от вируса. Чтобы не видеть, как люди умирают. Чтобы не привязываться. Проще так. Для меня.
Я встала.
— А если бы сняли? Хоть раз?
Она улыбнулась — впервые. Улыбка была тёплой, но горькой.
— Может, в следующий раз. Если придёт кто-то, кто не боится увидеть.
Я вышла. Дождь кончился. В луже отражалось небо. Я подумала: маска Ирины — не только её. Это наша тоже. Иногда мы прячемся, чтобы выжить. А иногда — чтобы жить дальше.