Вечером Галина Петровна сидела в своей квартире, слушала, как сын храпит в соседней комнате (опять напился), и думала: «Почему она не как все? Почему не проглотила обиду, не сделала вид, что ничего не было? Ведь так проще. Ведь так принято».
Она вспомнила свою молодость: как муж приходил домой с запахом чужих духов, как она молча стирала его рубашки, как терпела его грубости. «Зато семья сохранилась, — убеждала она себя тогда. — Зато сын вырос в полной семье».
А теперь этот сын лежит на диване, опустошённый, и винит во всём «эту Инну».
«Она не понимает, — думала Галина Петровна, глядя в темноту. — Не понимает, что семья — это крест. Что любовь — это не про „мне хорошо“, а про „мы выдержим“. Но разве можно объяснить это той, кто считает себя слишком хорошей для таких испытаний?»
Инна сидела на детской площадке, наблюдая, как Максим строит замок из песка. К ней подошла соседка.
— Слыхала, твой‑то совсем опустился, — вздохнула она. — А ты молодец, держится.
Инна улыбнулась, промолчала. Она не хотела ни говорить о бывшем муже, ни обсуждать его жизнь.
Пару лет назад Инна ещё была замужем.
За окном моросил октябрьский дождь, и капли, стекая по стеклу, рисовали причудливые узоры будто слёзы на чьём‑то невидимом лице. В телефоне мерцало непрочитанное сообщение от подруги: «Он точно тебе изменяет. Видела их вчера в кафе».
Сердце сжалось, но Инна лишь усмехнулась. «Глупости», — прошептала она, хотя где‑то внутри уже зашевелилась ледяная змея подозрения.
Однажды телефон мужа лежал экраном вверх, и очередное сообщение вспыхнуло, как удар под дых: «Скучаю по нашим ночам, котик».
— Это что? — голос дрогнул, но Инна держалась.
Муж вздрогнул, резко перевернул телефон.
— Да так, работа…
— Работа? — она подняла бровь.
Он молчал. Потом вздохнул, словно ему было в тягость оправдываться.
— Ладно. Да, есть кое‑кто. Но это ничего не значит!
— Ничего не значит? — Инна почувствовала, как внутри всё обрывается. — А для меня значит.
Она хотела кричать, швырять вещи, бить посуду. Но вместо этого тихо спросила:
— Зачем?
— Не знаю… — он пожал плечами. — Так вышло. Прости, больше не повторится.
Инна долго переживала, решала, как поступить. Муж уговаривал.
Однажды Инна поддалась на уговоры, с шумом набрала воздух в лёгкие.
— Прощаю, — выдохнула она. — Но только ради сына.
Муж с этого времени, действительно, всегда был с семьёй, не задерживался на работе, не придумывал причины исчезать из дома по выходным.
Месяц спустя Инна случайно подслушала телефонный разговор мужа с другом. Он смеялся, хвастался:
— А что жена? Да она даже не пикнула! Представь, узнала всё, а потом: «Простила, ради ребёнка…». Смешная, да? Теперь ходит как тень, боится слово сказать.
Инна замерла. В ушах зазвенело.
— Смешная? — прошептала она, входя в комнату. — Это я — смешная?
Муж обернулся, растерянно моргая.
— Инн, ты чего…
— Смешная? — она повторила, и в голосе зазвучала сталь. — Ты считаешь, что прощать измену — это смешно?
— Ну, ты же сама сказала…
— Я сказала, потому что хотела сохранить семью! А ты… ты даже не понял, что это было не смирение, а любовь. А теперь ты смеёшься над этим, как над дешёвой шуткой!
Она подошла к шкафу, выдернула чемодан и начала швырять туда вещи мужа:
— Собирайся. Уходи. Сейчас же.
— Инна, ты с ума сошла? — он попытался взять её за руку, но она отшатнулась.
— Нет. Я наконец‑то проснулась. Убирайся.
Муж запил. Звонил, кричал в трубку:
— Ты разрушила всё! Ты же знаешь, я больше не изменял. Что я сделал не так?
— Ты смеялся над тем, что я тебя простила, — ответила Инна тихо и прекратила разговор.
Свекровь приехала на следующий день. Глаза красные, голос дрожащий:
— Доченька, ну как же так? Ты же знаешь, в семье всякое бывает… Мы все терпим, всё прощаем. Одна ты такая… фифа. Он же отец Максима! Ради сына можно и потерпеть.
Инна посмотрела на неё спокойно.
— Терпите, если хотите. А я устала.
Свекровь всхлипнула, но Инна уже не чувствовала вины. Она знала: это не она разрушила семью. Это семья давно разрушилась, а она просто перестала делать вид, что всё в порядке.