Включили очередной фильм или сериал. Вы видите, как человек совершает ужасны вещи. Но когда за окном его дома воет полицейская сирена, у вас потеют ладони. Вы боитесь не за жертву. Вы боитесь, что его поймают.
Добро пожаловать в ловушку моральной двусмысленности. Это место, где наш моральный компас не просто сбивается — его разбивают вдребезги и заменяют зеркалом.
эпоха зверя в халате
До конца 90-х телевидение было безопасным пространством. Были «копы» (хорошие) и «бандиты» (плохие). А потом в кабинет психотерапевта вошел грузный мужчина с одышкой и паническими атаками. Тони Сопрано.
Дэвид Чейз, а за ним и Винс Гиллиган, совершили революцию. Они поняли: чтобы мы полюбили монстра, его нужно сделать бытовым.
Тони Сопрано убивает людей, но дома его пилит жена, а дети ни во что не ставят. Уолтер Уайт варит мет, но он унижен раком, безденежьем и жалостью окружающих. Мы не можем соотнести себя с главой мафии или наркобароном. Но мы прекрасно понимаем, что такое усталость, непризнанность и страх за семью.
Сценаристы ловят нас на крючок эмпатии через слабость. Как только вы пожалели дьявола, вы стали его соучастником.
иллюзия контроля
Но жалость — это только входной билет. Настоящая причина нашей любви кроется глубже, в темных подвалах нашей собственной психики.
Мы живем по правилам. Платим по счетам, терпим хамов в очередях, глотаем обиды от начальства. Мы цивилизованные люди. А Тони и Уолтер — нет. Они делают то, о чем мы только мечтаем в моменты ярости. Они берут контроль силой.
Когда Хайзенберг произносит свое легендарное «I am the one who knocks» («Я тот, кто стучит»), это резонирует с нашим подавленным желанием быть значимыми. Это порнография компетентности. Нам нравится смотреть на людей, которые решают вопросы. Пусть даже эти решения оставляют за собой кровавый след.
Мы проецируем на них свою жажду власти. Мы болеем не за преступника. Мы болеем за ту часть себя, которая хотела бы послать всё к черту и стать хозяином своей судьбы.
теория меньшего зла
Еще один гениальный трюк драматургии — «принцип относительности». Чтобы Уолтер Уайт казался героем, его нужно поместить в комнату с кем-то, кто еще хуже.
Вспомните: против Уолтера выступает безумный садист Туко или хладнокровный Густаво Фринг. Против Тони — психопаты вроде Ральфа Сифаретто. На их фоне наши герои кажутся рыцарями. Авторы манипулируют нами, заставляя выбирать меньшее из двух зол, пока мы не забываем, что «меньшее зло» — это все равно зло.
эффект вареной лягушки
Превращение происходит медленно. Если бы Уолтер Уайт в первой серии застрелил Майка, мы бы выключили телевизор. Но он начал с защиты. Потом — ради денег для семьи. Потом — ради выживания.
Мы спускаемся в ад вместе с героем, шаг за шагом оправдывая каждый новый труп. «У него не было выбора», — шепчем мы себе. Это ложь. Выбор есть всегда. Но признать это — значит признать, что мы болеем за чудовище.
И когда в финале «Во все тяжкие» Уолтер наконец признается жене: «Я делал это для себя. Мне это нравилось. Я был в этом хорош», — это звучит как пощечина зрителю.
Он освобождает нас от иллюзий. Мы все это время аплодировали эгоизму, замаскированному под жертвенность.
зеркало треснуло
Почему же мы плачем на финалах? Потому что эти истории — безопасный способ пережить грехопадение.
Мы можем прикоснуться к тьме, почувствовать вкус абсолютной власти и безнаказанности, не вставая с дивана.
Тони Сопрано и Уолтер Уайт — это не ошибки системы. Это мы, лишенные страха и совести. И именно поэтому мы будем любить их, даже когда экран погаснет. Ведь любить свое отражение, пусть и искаженное, — самая естественная вещь в мире.
–––
А на каком моменте вы перестали оправдывать этих монстров? Или вы были с ними до самого конца?
Напишите в комментариях — давайте выясним, сколько среди нас настоящих «адвокатов дьявола». И не забудьте подписаться, в следующем посте мы разберём, почему Джокер стал иконой нового поколения.