За хлебом
Людмила спустилась в магазин в домашних тапочках. Виктор попросил купить хлеба к ужину — она делала его любимые котлеты. Пятнадцать лет вместе, и он всё так же обожал её стряпню.
— Минут двадцать, — крикнула она мужу из прихожей.
Он не ответил. Сидел в кресле, уткнувшись в телефон. После инсульта полгода назад стал молчаливым, отстранённым. Врачи говорили — последствия, пройдёт. Людмила верила.
В магазине была очередь. Она простояла минут сорок, переминаясь с ноги на ногу. Потом поднялась на четвёртый этаж, достала ключи.
Ключ не входил в замок.
Людмила попробовала ещё раз. Покрутила, надавила. Ничего. Словно замок сменили.
— Витя! — постучала она в дверь. — Витя, открой!
Дверь распахнулась. На пороге стояла незнакомая женщина лет пятидесяти. Невысокая, худощавая, с короткой стрижкой. Она смотрела на Людмилу с холодным любопытством.
— Вам кого?
Людмила замерла.
— Это моя квартира. Где Виктор?
— Ваша? — женщина усмехнулась. — По документам?
— Какие документы? Я здесь живу пятнадцать лет!
— Пятнадцать лет вы жили с чужим мужем в чужой квартире. — Женщина достала из кармана паспорт, развернула. — Вера Сергеевна Крылова. Законная жена Виктора Крылова. И владелица этой квартиры по документам о праве собственности.
Людмила схватилась за косяк.
— Вы с ума сошли! Где Витя?!
— В больнице. После повторного инсульта. — Вера сложила руки на груди. — Пока он лежал без сознания, я узнала про вас. Решила вернуть своё.
Чужая квартира
Людмила стояла на лестничной площадке с пакетом хлеба в руках. В голове гудело. Вера. Законная жена. Пятнадцать лет.
— Вы врёте, — выдохнула она. — Витя говорил, что развёлся.
— Он многое говорил, судя по всему. — Вера прислонилась к дверному косяку. — Но развода не было. Мы с Виктором расписаны с восемьдесят пятого года. И квартира на мне. Всегда была.
— Он обещал переписать на меня!
— Обещал. — Вера кивнула. — Обещать не значит сделать. Вы ему просто верили. А проверять не стали.
Людмила вспомнила. Как Виктор говорил: "Зачем нам штамп? Мы и так семья." Как откладывал поход в ЗАГС: "Потом, Люся, не до того сейчас." Как отмахивался от разговоров о документах: "Ты мне не доверяешь?"
Она доверяла. Пятнадцать лет доверяла каждому слову.
— Мои вещи, — прошептала Людмила. — Хотя бы вещи отдайте.
Вера скрылась в квартире. Вернулась с двумя чемоданами.
— Ваше. Остальное — моё или его.
Людмила открыла первый чемодан. Одежда, косметика, книги. Всё наспех собранное. Во втором — постельное бельё, полотенца. И на самом дне — коробка с фотографиями.
Она достала снимок: они с Виктором на даче. Смеются, обнявшись. Две недели назад.
— Можно я заберу ещё несколько фото?
— Нет. — Вера качнула головой. — Эти фотографии — часть моей жизни тоже. На них мой муж. Не ваш.
Самое страшное предательство — не то, что тебя обманули. А то, что ты пятнадцать лет жила в чужой реальности, не замечая правды.
— У меня больше нет дома, — Людмила смотрела на закрывающуюся дверь. — Я потратила на него пятнадцать лет. Я верила...
— А я потратила тридцать пять. — Голос Веры стал жёстче. — Он уходил к вам, а я ждала. Прощала. Надеялась, что вернётся. И он возвращался. На неделю, на месяц. Вы думали, он в командировках? Он был со мной. В нашей общей квартире.
Дверь захлопнулась.
Людмила осталась стоять с двумя чемоданами и пакетом хлеба.
Пятнадцать лет лжи
Она сняла комнату в общежитии на окраине. Дешёвую, душную. Окно выходило на автомойку — круглосуточный шум воды и моторов.
Первую неделю Людмила почти не спала. Всё прокручивала в голове. Вспоминала детали, которые игнорировала.
Виктор часто уезжал. "Командировки", — говорил он. Она не спрашивала куда. Доверяла.
Он никогда не давал ей денег на общий счёт. "Зачем? Я же содержу семью." А она работала медсестрой, приносила свои деньги на еду, на ремонт, на подарки ему.
Штамп в паспорте. Его не было. "Потеряли документы, восстановим позже." Позже не восстановили.
Она ни разу не видела документы на квартиру. "Лежат у нотариуса, оформляю на тебя." Не оформил.
Как же она была слепа.
На второй неделе Людмила пошла в больницу. Узнала, в какой палате лежит Виктор. Поднялась на пятый этаж. Замерла у двери.
Внутри сидела Вера. Держала Виктора за руку. Он лежал с закрытыми глазами, бледный. Она что-то говорила ему тихо, гладила по волосам.
И в этой картине была такая привычность, такая близость, что Людмиле стало нечем дышать.
— Зачем пришли? — Вера обернулась, заметив её в дверях.
— Хотела увидеть. Понять.
— Понять что? — Вера встала, подошла к двери. — Почему он выбрал меня? Или почему держал вас пятнадцать лет?
— И то, и другое.
Вера вздохнула. Провела рукой по лицу.
— Он не выбирал. Он жил с обеими. Со мной — официально, с вами — тайно. Ему было удобно. У меня квартира, стабильность, привычка. У вас — новизна, свобода, восхищение. Он просто брал от каждой то, что хотел.
— Но почему вы терпели?
— А вы? — Вера усмехнулась. — Пятнадцать лет без штампа, без прав, без гарантий. Почему терпели вы?
Людмила молчала. Потому что любила. Потому что верила. Потому что боялась остаться одна в пятьдесят пять лет.
— Мы обе были глупыми, — тихо сказала Вера. — Только я хоть законная жена. А вы... никто.
Предательство близких начинается не с измены. А с первой маленькой лжи, которой ты поверила.
Семейные тайны разрушили не одну жизнь, а сразу две.
Без прошлого
Прошло три месяца. Людмила устроилась санитаркой в больницу — пенсии не хватало. Работала с шести утра до позднего вечера. Уставала так, что не было сил думать.
Виктор умер. Вера не пригласила её на похороны. Людмила узнала случайно — из разговора коллег в курилке.
Она пришла на кладбище через неделю. Могила свежая, цветы увядшие. Она постояла, глядя на фотографию на памятнике. Молодой Виктор, улыбающийся.
Она не любила его. Уже не любила. Она злилась. На него — за ложь. На себя — за слепоту. На Веру — за правду, которая разрушила всё.
— Пятнадцать лет, — сказала она тихо. — Пятнадцать лет я думала, что строю семью. А я просто была удобной.
Рядом послышались шаги. Людмила обернулась. Вера. Без макияжа, в чёрном, осунувшаяся.
— Простите, не знала, что вы здесь.
— Я уже ухожу.
— Подождите. — Вера достала из сумки конверт. — Это вам. Нашла в его вещах.
Людмила взяла конверт. Внутри — письмо, написанное дрожащей рукой.
"Люся. Если читаешь это, значит, меня нет. Прости. Я трус. Не смог выбрать ни одну из вас. Не смог уйти ни от кого. Думал, так будет лучше для всех. Ошибался.
Квартира на Вере — так было всегда. Я обещал тебе переписать, но не мог. Это её жильё. Я просто пользовался.
Деньги есть. На книжке, о которой ты не знала. Двести тысяч. Это твоё. За пятнадцать лет. За то, что была рядом. За то, что я использовал тебя.
Прости меня. Если сможешь. Витя."
К письму была приколота карточка Сбербанка. И записка от Веры: "Я сняла деньги и принесла вам. Он был сволочью, но хоть это сделал честно."
Людмила смотрела на конверт. Двести тысяч за пятнадцать лет. Тринадцать тысяч в год. Тысяча сто в месяц. Цена её любви, её доверия, её жизни.
— Я не хотела вас выгонять, — Вера смотрела в сторону. — Просто устала делить. Тридцать пять лет делила. А потом узнала про вас и поняла — хватит.
— Вы правы были. — Людмила сложила конверт. — Это ваша квартира. Ваш муж. Ваша жизнь. Я была просто ошибкой.
— Не ошибкой. — Вера покачала головой. — Вы были такой же обманутой, как и я. Просто у меня были документы, а у вас — только обещания.
Обман мужа разрушил две жизни. Но правда о родных делает свободной. Даже если эта свобода — пустота.
Они постояли рядом в тишине. Две женщины, потерявшие одного мужчину. Одна потеряла мужа. Другая — иллюзию мужа.
— Что будете делать? — спросила Вера.
— Сниму квартиру. Небольшую. Свою. — Людмила улыбнулась устало. — Впервые за пятнадцать лет у меня будет своё жильё. Без него.
— А я продам ту квартиру, — Вера вздохнула. — Не могу там жить. Слишком много воспоминаний. Обо мне и нём. О вас и нём. Разрушенная семья, которая никогда семьёй и не была.
Они разошлись в разные стороны. Не попрощавшись. Между ними не было ни дружбы, ни вражды. Только общая боль.
Людмила сняла однушку на севере города. Светлую, чистую. Купила новую мебель — дешёвую, но свою. Повесила на стену фотографию родителей. Не Виктора.
По вечерам она сидела на кухне с чаем и смотрела в окно. Во дворе играли дети. Где-то лаяла собака. Жизнь шла своим чередом.
Ей было пятьдесят восемь. Пятнадцать лет потеряно. Но впереди ещё годы.
Она больше не искала мужчину. Не хотела отношений. Не верила обещаниям.
Она просто жила. В своей квартире, с своими правилами, со своей свободой.
Однажды соседка постучалась — попросить соли. Завязался разговор. Оказалось, она тоже одна. Муж ушёл десять лет назад.
— Как живёте? — спросила соседка.
— Учусь, — Людмила улыбнулась. — Учусь жить для себя. Без оглядки на кого-то.
— И как оно?
— Страшно. Одиноко. — Людмила помолчала. — Но честно.
Поздние сожаления съедают сильнее, чем потеря. Но ещё страшнее — жить в чужой реальности, не зная правды. А вы смогли бы простить пятнадцать лет лжи?
Если вам понравилось — ставьте лайк и поделитесь в соцсетях с помощью стрелки. С уважением, @Алекс Котов.