Глава 15
Полумрак кинозала был не просто отсутствием света. Он был густым, бархатным покровом, отделявшим нас от мира, тем интимным пространством, где реальность киноленты и реальность наших тел начали сплетаться в нерасторжимый узел. На экране камера скользила по мраморным полам роскошного гостиничного номера в Риме, залитого золотым светом заката. Он, герой-иностранец, подвел её, героиню, к огромной кровати с шикарным бельем. И всё это — под томную, чувственную музыку, проникавшую в самую глубь сознания.
Изначально между нашими креслами был холодный пластиковый подлокотник. В какой-то момент его рука, лежавшая на моем плече, медленно, почти невесомо, сместилась. Его пальцы, большие и теплые, коснулись обнаженной кожи моей шеи. Я вздрогнула — не от испуга, а от электрического разряда, пробежавшего по всем нервным окончаниям. Это было не прежнее, товарищеское прикосновение Лёхи. Это было прикосновение мужчины. Того самого мужчины с афиши, уверенного, властного, знающего, чего он хочет.
На экране он склонился к ней, и его губы встретились с её губами в долгом, страстном поцелуе. В зале стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь прерывистыми вздохами и шуршанием одежды.
И тут его пальцы начали двигаться. Медленно, гипнотически медленно, он проводил ими по моей ключице, скользил вниз, к началу декольте моего алого платья. Кожа под его прикосновением буквально горела. Каждая пора, каждый нервный рецептор, казалось, взвыли от этого нового, незнакомого ощущения. Под тонким шелком платья моя грудь, новая, тяжелая и чувствительная, отзывалась тупой, сладкой болью. Соски набухли и затвердели, и трение ткани о них с каждым движением моего дыхания посылало в низ живота острые, горячие стрелы.
Он наклонился ко мне, и его дыхание, теплое и с легким запахом мятной жвачки, коснулось моей щеки.
—Ты видишь? — прошептал он своим новым, бархатным баритоном, едва слышно, прямо в ухо. — Ты чувствуешь это?
Я не могла ответить. Горло пересохло. Я могла только кивнуть, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Его губы, едва-едва, коснулись моей мочки уха. Легкий, почти призрачный контакт, но его было достаточно, чтобы всё мое тело содрогнулось. Это был не поцелуй. Это было обещание.
На экране страсть накалялась. Он срывал с неё платье, обнажая идеальные, загорелые плечи, затем спину. Его руки скользили по её телу с животной, не скрываемой камерой жаждой. И в этот момент его рука на моей шее стала тяжелее. Он нежно, но неотвратимо повернул моё лицо к себе. В полумраке его глаза, теперь такие взрослые и глубокие, горели тем же огнем, что и у актера на экране. В них не было ни тени моего старого друга Лёхи. Был только голод. Голод, который я чувствовала и в себе.
Он не стал ничего говорить. Он просто смотрел мне в глаза, и его большой палец продолжал свои гипнотические поглаживания у основания моей шеи. А потом его взгляд опустился на мои губы. Я почувствовала, как они сами собой приоткрылись, и дыхание стало частым и прерывистым. Я сама этого хотела. Это новое, женское тело, это платье, его прикосновения — всё кричало об одном желании.
Он медленно, давая мне время отстраниться, приблизил своё лицо. Я зажмурилась. И тогда его губы коснулись моих.
Первый поцелуй Сергея и Лёхи, двух пацанов-пятиклассников, произошел в темноте кинотеатра, когда на экране занимались любовь их взрослые, идеальные двойники.
Это был не нежный, исследовательский поцелуй. Это было нечто иное. Его губы были мягкими, но настойчивыми. Они двигались в такт музыке и стонам с экрана, и в них была вся та страсть, которую мы видели перед собой. Он пах дорогим парфюмом, кожей и чем-то неуловимо мужским. Я ответила ему. Мои руки, сами по себе, поднялись и вцепились в лацканы его идеального пиджака. Я чувствовала под тканью твердые мышцы его плеч. Его язык коснулся моей губы, и я разрешила ему войти. Вкус был новым, чужим, но до головокружительности возбуждающим.
Мы целовались, забыв обо всем: о зале, о фильме, о том, кто мы есть на самом деле. Мы были ими. Мы были этой парой. Его рука с моей шеи скользнула ниже, вдоль позвоночника, едва касаясь кожи через шелк платья. Каждое прикосновение было подобно удару тока. Волны жара накатывали на меня одна за другой, сосредотачиваясь внизу живота, в той самой новой, незнакомой области, которая теперь пульсировала навязчивым, влажным, стыдным ритмом. Это было желание. Настоящее, взрослое, всепоглощающее. Оно было идентично тому, что происходило на экране.
На экране они уже лежали на кровати, их тела сплетались в едином порыве. Камера крупным планом показывала, как его рука сжимает её грудь, как её пальцы впиваются в его спину. И в этот момент его рука, лежавшая у меня на спине, медленно, с непререкаемой уверенностью, обогнула мою талию и легла мне на бедро. Пальцы впились в шелк, сжимая плоть. Я издала тихий, непроизвольный стон, который потонул в музыке и в его губах.
Он прервал поцелуй. Его дыхание было тяжелым. Он смотрел на меня распахнутыми, темными глазами.
—Я хочу прикоснуться к тебе, — прошептал он, и в его голосе не было просьбы. Была констатация факта. — По-настоящему.
Его рука с моего бедра медленно поползла вверх, скользя по моему боку, к груди. Я замерла, парализованная страхом и ожиданием. Я видела, как его пальцы приближаются к тому месту, где шелк платья туго обтягивал мою новую, тугую грудь. Я чувствовала её тяжесть, её болезненную чувствительность, и знала, что один лишь намек на прикосновение сведет меня с ума.
И он прикоснулся. Не всей ладонью, а только кончиками пальцев. Он положил их чуть ниже ключицы, на начало соблазнительного изгиба. Давление было легким, почти невесомым, но его было достаточно. По моему телу пронесся огненный вихрь. Я вскрикнула, резко выгнувшись назад, вжимаясь в кресло. Внутри всё сжалось и тут же распалось на миллиард нервных вспышек. Это было невыносимо. Это было божественно.
Он не убирал руку. Он смотрел на меня, загипнотизированный реакцией моего тела, и его пальцы начали медленно, снова с той же гипнотической медлительностью, описывать круги по шелку, чуть выше того места, где под тканью прятался затвердевший сосок. Каждый круг, каждый вибрационный сигнал через ткань заставлял меня сжиматься внутри. Теплая, влажная пульсация между ног стала настолько интенсивной, что я непроизвольно сжала бедра, пытаясь хоть как-то облегчить это нарастающее, сладкое напряжение.
На экране страсть достигла апогея. Их движения стали резче, дыхание — хриплым. Музыка взмыла к кульминации. И в этот самый момент его большой палец нашел через ткань ту самую точку — напряженный, болезненно чувствительный сосок. Он не надавил. Он просто положил палец на него и замер.
Этого было достаточно.
Тихий, сдавленный стон вырвался из моих губ. Тело вздрогнуло в кресле, будто по нему пропустили разряд тока. Внутри всё перевернулось, сжалось в тугой, горячий комок в самом низу живота, а потом разом распалось, разливаясь по конечностям волной ослепительного, влажного тепла. Голова закружилась, в ушах зазвенело. Я не видела экрана, не слышала музыки. Я просто чувствовала, как моё новое, женское тело переживает первый в своей жизни оргазм, рожденный прикосновением пальца через шелк платья в полумраке кинотеатра.
Я лежала, раскинувшись в кресле, тяжело дыша, чувствуя, как бешено стучит сердце. Его рука всё ещё лежала на моей груди, его палец — на соске. Он смотрел на меня, и в его глазах было шокированное, почти испуганное понимание той власти, которую он только что над мной имел.
Поцелуй на экране замер. Музыка стихла, сменившись тихим диалогом. Зал постепенно наполнялся звуками — кашлем, шуршанием, шепотом. Реальность медленно возвращалась.
Он убрал руку. Его пальцы дрожали. Он откинулся на свое кресло, провел ладонью по лицу.
— Боже... — прошептал он своим прежним, срывающимся голосом, в котором вдруг снова проступил знакомый Лёха. — Серега... что это было?
Я не могла ответить. Я всё ещё приходила в себя, чувствуя, как по моим внутренностям разливается приятная, ленивая истома, а между ног всё ещё пульсирует эхо только что пережитого. Я смотрела на экран, но уже не видела его. Я видела только отражение нашего безумия. Мы не просто смотрели на страсть. Мы её прожили. В чужих, идеальных телах, но своими, настоящими, детскими душами. И этот разрыв между опытом плоти и возрастом души был самым шокирующим и самым порочным переживанием за весь этот безумный день.
Мы просидели так до конца сеанса, не разговаривая, не глядя друг на друга. Когда зажегся свет, мы поднялись и молча пошли к выходу. Двое красивых, взрослых людей, снаружи — идеальная кинематографическая пара. А внутри — два перепуганных ребенка, навсегда затронутых темной магией желания, которое не просто обтесывает плоть, но и проникает в самую душу.
Глава 16
Мы вышли из кинотеатра, и нас окатила волна вечернего шума, гулких голосов и рёва трамваев. Казалось, мы пересекли не просто порог кинотеатра, а невидимую границу между двумя мирами. Там, внутри, всё было томным полумраком, шёпотом кожи и всепоглощающей страстью. Здесь — резко, грубо и чересчур реально. Моё алое платье, ещё несколько минут назад бывшее частью той, кинематографической вселенной, теперь выглядело вызывающе и нелепо на фоне потрёпанных витрин «Гастронома» и суровых лиц прохожих. Я инстинктивно съёжилась, чувствуя, как холодный ветер бьёт по обнажённым плечам.
Лёха, казалось, испытывал то же самое. Он шёл рядом, засунув руки в карманы дорогих брюк, его взрослое, незнакомое лицо было напряжённым. Он нервно что-то перебирал в кармане, и вдруг его пальцы наткнулись на что-то твёрдое и холодное. Он замер, его брови поползли вверх. Медленно, с недоверчивым выражением лица, он извлёк на свет божий брелок. Не простой, советский, в виде медвежонка или клюшки, а тяжёлый, гранёный, с сияющим трёхлучевой звездой логотипом «Mercedes-Benz». Этот предмет был настолько чужеродным в нашей реальности, где машины были либо «жестяными коробками», либо чёрными «Волгами» партийной номенклатуры, что казался артефактом, упавшим с другой планеты.
Мы переглянулись. В его глазах читалось то же ошеломлённое непонимание, что бушевало и во мне. Магия, казалось, не ограничилась нашими телами. Она ткала реальность вокруг, подбрасывая детали, как талантливый бутафор, достраивая декорации для нашей роли.
— Не может быть, — сипло прошептал он, сжимая брелок в ладони.
Не сговариваясь, мы повернули к ближайшей стоянке. Среди привычных «Жигулей», «Москвичей» и «Волг» он стоял как пришелец с другой планеты — роскошный, иссиня-чёрный «Мерседес», с блестящим длинным капотом и стремительными линиями. Машина мечты, которую мы видели только в заграничных фильмах и журналах.
Лёха, не ожидая чуда, с почтительным, почти робким выражением лица, нажал на кнопку брелока.
Машина ответила негромким, ласковым щелчком. Габаритные огни мигнули нам коротким приветственным сигналом, а в салоне зажёгся тёплый, желтоватый свет, заливая кожаную отделку и деревянную панель приборов. Она словно приглашала нас в своё чрево, в эту капсулу иной, роскошной жизни.
Мы снова обменялись взглядами. В этот раз в нём читался уже не страх, а азарт. Адреналин от только что пережитого в кинотеатре ещё пульсировал в крови, и этот новый сюрприз судьбы казался его прямым продолжением. Лёха потянул за ручку массивной двери, и она открылась с тихим, дорогим шипением.
Мы сели внутрь. Запах ударил в ноздри — кожи, дорогого пластика и едва уловимого аромата, напоминающего о лесе после дождя. Всё было идеально, ново, бесшумно. Я утонула в мягком, как пух, пассажирском кресле, чувствуя, как прохладная кожа приятно холодит мои оголённые плечи.
Лёха опустился на водительское место. Его движения были медленными, почти ритуальными. Он провёл ладонью по кожаному рулю, ощупал рычаг коробки передач. Потом, не задумываясь, почти на автомате, вставил ключ в замок зажигания и повернул. Мотор отозвался не рёвом, а низким, бархатным, едва слышным урчанием, которое скорее чувствовалось телом, чем ушами. Машина вибрировала, как живое, спящее существо, пробуждаясь ото сна.
На торпеде перед нами зажёгся жидкокристаллический экран. Такого мы не видели даже в фантастических фильмах — это была технология из завтрашнего дня. Электронные стрелки на спидометре плавно взметнулись и упали. А на дисплее навигатора — GPS-навигатора, о котором мы только читали в пересказах западных журналов, — проступила карта города, и зелёная линия проложила маршрут от кинотеатра до... дома. До нашего дома. Того, которого у нас не было.
Мы переглянулись в третий раз. Уже без слов. Магия вела нас за руку, и оставалось лишь подчиниться.
Лёха перевёл взгляд на дорогу, взялся за руль. И тут произошло нечто, что заставило моё сердце замереть. Его поза изменилась. Вся его неуверенность, всё мальчишеское напряжение испарились. Он положил левую руку на руль в районе «без пятнадцати три», правой легонько подруливал, его взгляд стал сосредоточенным, спокойным, взглядом человека, который провёл за рулём этой машины тысячи километров. Он водил её как бог. Плавно, без единого резкого движения, он вывел огромный автомобиль с парковки и влился в вечерний поток.
Я смотрела на него, не в силах оторвать глаз. Это был не Лёха. Это был Тот Самый Мужчина. Тот, кому принадлежали этот костюм, эта машина, эта жизнь. Магия дала ему не просто тело, но и навыки, мышечную память, инстинкты. Он родился в этом кресле. И он вёз меня, свою спутницу, свою женщину в алом платье, домой.
Мы ехали молча. Я смотрел в окно, и у меня кружилась голова — не от скорости, а от того, как преображался город за стеклом. Казалось, мы не просто едем по улицам, а плывём сквозь время. Я почти физически почувствовал, как сгущается и меняется воздух. Чтобы убедиться, что я не схожу с ума, я посмотрел на дисплей навигатора. И сердце екнуло: зелёная линия маршрута была прежней, а в углу экрана, там, где ещё минуту назад светились знакомые цифры «1983», теперь было «2008». Я моргнул, но дата не исчезла. Она просто была. Как будто так и должно быть. Двадцать пять лет растворились в ночи за то время, пока мы проезжали три квартала. Магия была куда глубже, чем мы думали; она меняла не только нас, но и сам ход времени вокруг.
Исчезали потрёпанные хрущёвки, появлялись новые, более высокие и современные дома, а потом и вовсе сменились частным сектором. Мы выехали за город. Навигатор уверенно вёл нас по тёмной загородной трассе...Впереди, в стороне от шоссе, забелели огни забора и строгая, подсвеченная сторожка. Шлагбаум. Охраняемый посёлок. Моё сердце снова забилось чаще. Лёха, не сбавляя хода, подкатил к шлагбауму. Из сторожки вышел охранник в тёмной форме. Он взглянул на машину, на нас, и... просто кивнул. Шлагбаум плавно пополз вверх, пропуская нас внутрь. Мы были своими. Нас ждали.
Дорога внутри посёлка вилась между ухоженными газонами и высокими заборами. И вот, наконец, навигатор мягко пропищал, сигнализируя о прибытии. Лёха плавно зарулил на идеально чистый асфальт подъездной аллеи и остановился перед воротами. Не простыми, а коваными, ажурными.
За ними, в глубине ухоженного сада, стоял Он. Особняк. Не дача, не коттедж, а настоящий, двухэтажный, выстроенный из светлого камня, с огромными панорамными окнами, с колоннами у входа, с покатой черепичной крышей. В нескольких окнах горел тёплый, welcoming свет.
Лёха заглушил двигатель. Бархатная тишина, нарушаемая лишь шелестом листьев, накрыла нас. Урчание мотора сменилось тиканьем остывающего металла.
Мы сидели в машине и смотрели. Смотрели на наш дом. На этот дворец, возникший из ниоткуда, как последний, самый оглушительный аккорд в симфонии сегодняшнего безумия.
Я сжала пальцами мягкую кожу сиденья. Лёха сидел, не двигаясь, уставившись на тёмный массив входной двеши. В салоне пахло нами — его дорогим парфюмом, моими духами, возбуждением, страхом и сладким, приторным запахом несбыточной, украденной мечты.
Мы были у дома. Но мы боялись выйти из машины. Потому что за этой дверью нас ждала не наша жизнь. А та, которую мы украли. И мы не знали, что окажется страшнее — войти внутрь или остаться здесь, в этой кожаной капсуле, навсегда застряв между двумя мирами.
Глава 17
Тишина в салоне «Мерседеса» была густой, бархатной, нарушаемой лишь ровным, почти неслышным тиканьем остывающего мотора. Воздух был насыщен запахом дорогой кожи, дерева и едва уловимого, холодного аромата кондиционера. Мы сидели, не двигаясь, вперившись в особняк, что возвышался за лобовым стеклом, словно мираж, рожденный нашим общим безумием.
Он был двухэтажным, выстроенным из светлого камня, с огромными панорамными окнами, за которыми угадывался теплый свет. Ухоженный газон, аккуратные кусты самшита, подсветка, выгодно подчеркивающая архитектурные линии — всё кричало о деньгах, вкусе и принадлежности к иному, незнакомому нам миру.
Лёха взялся за ключ замка зажигания. Звук щелчка поворотного ключа (настоящего, тяжелого, металлического) прозвучал оглушительно громко в наступившей тишине. Его пальцы, те самые, что всего час назад с такой властной нежностью касались моего тела, всё ещё сжимали баранку. Он смотрел на дом, и на его лице — этом новом, зрелом и уверенном лице — я увидела ту же потерянность, что чувствовала сама.
— Наш дом, — произнес он наконец, и его бархатный баритон дрогнул, выдавая ребёнка, спрятавшегося в этом взрослом теле.
Он вышел из машины. Его движения были по-прежнему плавными, отточенными, будто он и правда всю жизнь водил этот роскошный автомобиль и возвращался в этот особняк. Я последовала за ним, мои каблуки глухо стукнули по идеально ровной брусчатке подъездной дорожки. Ночь была прохладной, и ветерок ласкал мои обнажённые плечи, заставляя кожу покрываться мурашками. Я инстинктивно скрестила руки, ощущая под пальцами шелк платья и холодок собственной кожи.
Лёха подошёл к парадной двери — массивной, тёмного дерева, с латунной фурнитурой. Он не стал искать ключ. Он просто протянул руку, и дверь бесшумно отъехала в сторону, без единого скрипа, на манер дверей в «Звёздном пути». Никаких привычных железных засовов, скважин под ключ — лишь бледно-голубое свечение сканера, мелькнувшее у косяка. Система «умный дом» — эти слова мы знали лишь по статьям о Японии, но теперь она была здесь, осязаемая и работающая. Свет внутри зажёгся сам собой, мягкий, теплый, заливающий просторный холл с паркетным полом, на котором лежал роскошный ковер, и винтовой лестницей, ведущей на второй этах.
Мы замерли на пороге, словно боялись спугнуть эту иллюзию. Воздух внутри пахл свежесваренным кофе, дорогими духами и едва уловимым ароматом старого дерева — запах богатства, стабильности, взрослой, устроенной жизни.
Лёха сделал первый шаг. Его ботинки тихо постукивали по паркету. Я последовала за ним, чувствуя, как каблуки вязнут в ворсе ковра. Холл был огромным. Слева угадывалась гостиная с низким диваном и камином, справа — дверь в столовую с длинным столом.
— Здравствуйте, Марк, Алиса, — раздался вдруг приятный, но безжизненно-идеальный электронный женский голос из ниоткуда... Голосовые помощники были диковинкой даже для Запада, а здесь он был частью быта, как утюг или чайник. — Добро пожаловать домой. Температура в помещении двадцать два градуса. Желаете приготовить ванну?
Мы переглянулись. Марк и Алиса. Так нас звали в этой жизни. Наши имена, данные магией по образу с афиши.
— Н-нет, — сдавленно произнес Лёха, озираясь в поисках источника голоса. — Позже.
— Хорошо, Марк, — послушно ответил голос и умолк.
Лёха медленно прошел в гостиную. Он подошел к каминной полке, где стояли серебряные рамки с фотографиями. Он взял одну из них. На снимке были они — мы — он в своем безупречном костюме, я в элегантном вечернем платье, мы смеемся на фоне какого-то моря. Счастливые, красивые, чужие.
Он поставил рамку на место и обернулся ко мне. В его глазах бушевала буря — смятение, страх и какое-то дикое, невозможное любопытство.
— Серега... Алиса... — он запутался в именах. — Это же пиздец. Настоящий. У нас есть дом. Машина. Имена. Это не просто тела. Это... жизнь.
Я подошла к огромному окну, глядя на ухоженный сад, подсвеченный в ночи. Где-то там остался наш старый мир: тесные квартиры, школьная форма, запах борща из столовой и родители, которые, наверное, уже начали волноваться, хотя вряд ли, скорее всего мы исчезли оттуда как Витька. Не оставив воспоминаний. А здесь, в этой хрустальной ловушке, нас ждала жизнь Марка и Алисы. Со своей историей, своими привычками, своим прошлым, в которое нам предлагалось вжиться.
Лёха подошел ко мне сзади. Он не обнял меня. Он просто стоял близко, и я чувствовала тепло его тела, слышала его дыхание. Его руки лежали на моих плечах, и большие, теплые ладони снова коснулись обнаженной кожи. Но теперь это прикосновение было другим — не страстным, а скорее... исследующим. Ищущим опору в этом рухнувшем мире.
— Что будем делать? — прошептал он, и его голос снова сорвался на мальчишеский шепот.
Я посмотрела на наше отражение в темном стекле окна. Двое взрослых, успешных, невероятно красивых человека. Идеальная картинка. Но за их глазами, широко распахнутыми от ужаса и изумления, прятались мы — двое перепуганных детей, заигравшихся с магией не по годам.
— Не знаю, — так же тихо ответила я, ощущая, как под его пальцами снова пробегает знакомая дрожь. —Но, кажется, наше кино только начинается.
Глава 18
Его дыхание стало горячим и глубоким, а пальцы на моих плечах перестали просто лежать — они начали двигаться. Медленно, почти гипнотически, большие пальцы принялись выписывать круги по моей коже, чуть выше линии декольте. Каждое прикосновение было подобно тихому электрическому разряду, расходящемуся по всему телу. Я откинула голову назад, касаясь затылком его плеча, и позволила глазам закрыться.
— Мы должны… мы должны понять, где мы, — пробормотал он, но в его голосе не было убежденности, лишь густой, нарастающий интерес.
— Позже, — выдохнула я, и мои пальцы сами собой легли поверх его рук, прижимая их плотнее к своей коже. — Сейчас… просто будь здесь.
Он развернул меня к себе. В полумраке гостиной, освещенной лишь мягкой подсветкой потолка, его черты казались еще более резкими и совершенными. Взгляд был тяжелым, насыщенным тем самым голодом, что я видела в кинотеатре, но теперь в нем была и тень вопроса, робкого и одновременно дерзкого. Он медленно, давая мне время отступить, наклонился и прикоснулся губами к моей шее, чуть ниже мочки уха. Это был не поцелуй, а скорее вдыхание, вкушение аромата кожи и духов, что принадлежали Алисе, но откликались во мне.
Его руки скользнули с моих плеч вниз, по обнаженным рукам, едва касаясь, пока не нашли мои ладони. Пальцы сплелись с моими, и он повел меня, не говоря ни слова, к той самой широкой лестнице. Мы поднимались, и каждый шаг отдавался гулким эхом в тишине особняка. Мое алое платье шелестело по ступеням, а его темный костюм сливался с полумраком.
Он привел меня в спальню. Огромная кровать с темным деревянным изголовьем и белоснежным бельем казалась островом в центре просторной, минималистично обставленной комнаты. Лёха — Марк — отпустил мою руку и встал передо мной. Его глаза скользнули по мне, пылающие, изучающие.
— Позволь, — тихо сказал он, и его голос был низким, обещающим.
Он подошел вплотную. Его пальцы нашли крошечную, почти невидимую молнию на моем боку. Медленный, шипящий звук разрывал тишину комнаты, словно вскрывая упаковку с самым дорогим и хрупким подарком. Он не стягивал платье. Он лишь расстегнул его и мягко сдвинул бретельки с моих плеч. Тяжелый шелк пополз вниз, цепляясь за выпуклости груди, и замер, обнажив верхнюю часть бюста, упругие, бледные, почти сияющие в полумраке груди, прикрытые лишь ажурными чашечками лифчика того же алого оттенка. Он замер, любуясь. Полураздетое тело в изысканном белье, с обнаженными плечами и ключицами, с тенью между грудей, было бесконечно соблазнительнее полной наготы. Оно обещало тайну, будоражило воображение.
Его руки поднялись, и большие пальцы легли на выступающие косточки ключиц, провели по ним, а затем медленно, невероятно медленно, скользнули вниз, огибая грудь, едва касаясь кожи у края кружевного бюстгальтера. Дыхание застряло у меня в горле. Каждый нерв, каждая клетка тела была сфокусирована на этом едва ощутимом прикосновении. Он наклонился, и его губы обожгли впадинку между ключицами, заставив меня вздрогнуть и издать тихий, непроизвольный стон.
— Ты так прекрасна, — прошептал он, и его слова были горячими на моей коже. — Совершенна.
Его пальцы нашли застежку бюстгальтера на спине. Ловкий щелчок — и напряжение ослабло. Он не снимал его. Он лишь отодвинул ажурные чашечки вниз, высвобождая грудь. Прохладный воздух комнаты ласково коснулся затвердевших, невероятно чувствительных сосков. Я зажмурилась, чувствуя, как по телу разливается волна стыдливого жара. Он смотрел, его дыхание стало прерывистым.
— Не прячься, — попросил он, и его большой палец, грубоватый и в то же время невероятно нежный, коснулся одного соска, скользнул по его напряженной поверхности. Острая, сладкая боль пронзила меня, заставив выгнуться. Он повторил движение, уже целенаправленно, водя подушечкой пальца по нежной ареоле, и я не смогла сдержать тихий, сдавленный крик. Мои руки вцепились в его пиджак, сминая дорогую ткань.
Он снова поцеловал меня в губы, на этот раз глубже, настойчивее, и его руки скользнули по моим бокам, к моей спине, прижимая мое почти обнаженное тело к его все еще одетой фигуре. Контраст был невыносимо возбуждающим — грубая ткань костюма терлась о мою нежную кожу, металлические пуговицы холодком касались живота. Его ладони скользили по моей спине вниз, к изгибу поясницы, и он прижал меня к себе еще сильнее, позволив мне почувствовать его возбуждение, твердое и властное, сквозь слои ткани.
— Я хочу видеть тебя, — выдохнул он, прерывая поцелуй. — Всю.
Он медленно, словно исполняя священный ритуал, стянул с меня платье. Шелк беззвучно соскользнул на пол, образуя у моих ног алое озерцо. Я осталась стоять перед ним лишь в полупрозрачных шелковых трусиках и чулках с кружевными подвязками. Его взгляд, тяжелый и восхищенный, скользил по мне, словно скульптор, оценивающий свое лучшее творение. По моим дрожащим бедрам, плоскому животу, высоко поднятой груди с темно-алыми, налитыми сосками. Он смотрел так, будто видел меня впервые, и в то же время — будто ждал этого всю жизнь.
Он сбросил пиджак, расстегнул рубашку. Я наблюдала, завороженная, как обнажается его тело — сильное, с рельефом мышц на животе и груди, покрытое легкой тенью волос. Он был воплощением мужской силы, и вид его заставлял что-то сжиматься в самом низу моего живота, посылая новую, влажную волну тепла между ног.
Он подошел, и теперь наша кожа соприкоснулась — горячая, гладкая, живая. Его руки обняли меня, и он повел к кровати. Он уложил меня на прохладную шелковистую простыню и склонился надо мной, опираясь на локти, все еще не сводя с меня восхищенного взгляда.
— Алиса, — прошептал он, и это имя на его устах звучало как заклинание.
И тогда началось самое невероятное. Его губы, язык, пальцы — все стало инструментом для исследования моего тела. Он не торопился, смакуя каждый момент. Его рот опускался на мои соски, заставляя их еще сильнее наливаться и ныть от непривычного, ослепительного удовольствия. Его ладони скользили по моим бокам, сжимали бедра, заставляя меня извиваться под ним. Он снял с меня последние лоскуты шелка, обнажив самую интимную часть, и его пальцы, осторожные и в то же время уверенные, нашли влажную, пульсирующую нежность. Я вскрикнула, когда он коснулся маленького, сверхчувствительного бугорка, и бедра сами собой разомкнулись шире, приглашая, умоляя.
Когда он вошел в меня, это было не вторжение, а возвращение домой. Наполнение было таким полным, таким невероятно глубоким, что мир сузился до точки — до соединения наших тел в этом незнакомом доме, под чужими именами. Он двигался медленно, сначала, выдерживая безумный, растянутый ритм, от которого я сходила с ума. Каждый толчок заставлял меня чувствовать каждую мышцу, каждый нерв внутри. Я обвила его ногами, впиваясь пальцами в мощные мышцы его спины, пытаясь прижать его ближе, глубже.
Он менял темп, то ускоряясь до животной, неистовой ярости, то вновь замедляясь до томной, почти болезненной неги. Я была полностью в его власти, и это осознание — что я отдаюсь этому мужчине, в котором жил мой лучший друг, — было самым порочным и возбуждающим наркотиком. Я смотрела на его лицо, искаженное наслаждением, на его сжатые челюсти, и видела в нем и Лёху, и Марка, и кого-то совершенно нового, рожденного здесь и сейчас, из нашего совместного желания.
Оргазм накатил на меня неожиданно и сокрушительно, волной, вырывающейся из самых глубин. Он сжал меня изнутри, заставив тело выгнуться и застыть в немом крике, прежде чем рассыпаться на миллиард сверкающих осколков удовольствия. Я слышала свой собственный голос, хриплый, незнакомый, взывающий к нему. Он продержался еще несколько мгновений, следуя за ритмом моих спазмов, а затем его тело напряглось, и с низким, сдавленным стоном он излился в меня, горячий и щедрый.
Тишина. Лишь звук нашего тяжелого, выравнивающегося дыхания. Он лежал на мне, не двигаясь, его лицо было укрыто в изгибе моей шеи. Я чувствовала, как бьется его сердце — так же бешено, как мое. Он медленно вышел из меня, и я почувствовала пустоту и странную, влажную теплоту между ног. Он перевернулся на бок, увлекая меня за собой, и теперь мы лежали лицом к лицу, все еще сплетенные, прикрытые простыней.
Он смотрел на меня, и в его глазах не было ни торжества, ни пресыщения. Было тихое, почти пугающее изумление. Он протянул руку и отодвинул прядь моих темных, распущенных по подушке волос.
— Сережа... — прошептал он, на этот раз назвав меня правильно, по-старому. — Что мы натворили?
Я не ответила. Я просто прижалась к его груди, слушая стук его сердца и чувствуя, как реальность за стенами этой комнаты, за пределами этих тел, медленно и неумолимо приближается, чтобы предъявить свои права. Но пока здесь, в его объятиях, пахнущих кожей, сексом и дорогим парфюмом, я была просто Алисой. А он — Марком. И этого было достаточно.
Глава 19 Эпилог.
Первый луч солнца пробился сквозь щель между шторами, золотой иглой упав на мои веки. Я медленно открыла глаза. Незнакомый узор на высоком потолке. Незнакомый шелк пододеяльника, скользящий по коже. Незнакомый вес на руке — его рука, тяжелая и расслабленная, лежала на моем животе.
И странное… отсутствие паники.
Я лежала, прислушиваясь к его ровному дыханию, и в голове не было привычного вихря вопросов: «Где я? Что происходит?». Было тихое, фоновое знание. Мой дом. Моя спальня. Мой муж.
Словно кто-то взял старую, исписанную криками ужаса страницу и аккуратно, каллиграфическим почерком, поверх них вывел новую, спокойную историю.
Я осторожно приподнялась, и тело отозвалось приятной ломотой, сладким эхом вчерашней ночи. Я накинула на плечи шелковый халат, валявшийся на кресле — мой халат, как беззвучно подсказало сознание, — и вышла на балкон.
Воздух был чистым и прохладным. Солнечные лучи освещали только что политый газон, и капли воды на траве сияли, словно алмазы. Где-то в глубине сада щебетали птицы. Я облокотилась на перила, и в памяти вдруг всплыл образ: мы с Марком выбирали этот дом, смеясь, споря о цвете фасада. Я так яростно отстаивала именно этот оттенок камня…
Я зажмурилась. Это было не мое воспоминание. Но оно было таким же четким и реальным, как вчерашний поцелуй в кинотеатре.
За моей спиной послышались шаги. Он вышел на балкон, прислонился к косяку. На нем были только пижамные брюки, и утреннее солнце ласкало рельеф его торса. Он смотрел на меня, и в его глазах не было смятения. Была та же мягкая, немного сонная уверенность.
— Кофе? — спросил он. Его голос был низким, немного хриплым от сна, и абсолютно естественным.
Я кивнула. — С корицей. Как всегда.
Он ушел, и я услышала, как на кухне включается кофемашина — сложный аппарат, ворчащий и пускающий пар, а не простая эмалированная кастрюлька для варки кофе «по-советски» — та самая, что мы привезли из Милана... Еще один чужой, но такой ясный обрывок прошлого.
Мы сидели на террасе за столом из темного дерева. Он налил кофе в высокие керамические чашки. Аромат был густым и насыщенным. Он отпил глоток и посмотрел на газон.
— Надо будет сегодня вызвать ландшафтного дизайнера, — сказал он задумчиво. — Розы у беседки стали чахнуть. Ты же говорила, что там слишком тенисто.
Я посмотрела на него. Это говорил не Лёха, никогда в жизни не державший в руках ничего сложнее футбольного мяча. Это говорил Марк. Хозяин дома, знающий о своих розах.
— Да, — тихо ответила я. — Я говорила.
Я подняла чашку, и мой взгляд упал на мою руку — изящную, с тонкими пальцами и аккуратным маникюром. На безымянном пальце сверкнуло скромное, но безупречное платиновое кольцо с бриллиантом. Обручальное кольцо. Я не помнила момента, когда он его надел. Но я помнила, как мы выбирали его в крошечной ювелирной мастерской в Париже, и как он нервничал, боясь, что предложение недостаточно романтичное.
Я опустила руку. Эти воспоминания были как старые, любимые фотографии в альбоме. Они не пугали. Они согревали.
Он доел круассан, отложил тарелку и потянулся.
— Поедешь со мной в офис? — спросил он. — Можешь заехать в тот бутик на Тверской, который тебе понравился. Слово «бутик» ещё недавно было таким же иностранным и манящим, как «дискета» или «бейсбол», а теперь означало просто магазин, где я покупала одежду.
В его тоне не было принуждения. Была привычка. Рутина нашей общей жизни.
Я посмотрела на него, на этого красивого, уверенного в себе мужчину, и попыталась найти в его глазах того испуганного мальчика, что вчера дрожал от ужаса перед магией. Но его не было. Он растворился, как утренний туман, уступая место новому, прочному знанию о самом себе.
— Хорошо, — сказала я. И это был не обдуманный ответ. Это была естественная реакция. Реакция Алисы.
Мы закончили завтрак. Он встал, чтобы пойти бриться, и, проходя, коснулся моей руки — легкое, привычное прикосновение. В груди что-то отозвалось тихим, теплым эхом.
Я осталась сидеть, слушая, как в доме раздаются его шаги, как гудит кофемашина, как за окном щебечут птицы. Я думала о папке в старом шкафу, о пионерском галстуке, о Виточке в детском саду. Эти мысли были далекими, как сны другого человека. Они таяли, как последние льдинки на весеннем солнце, уступая место новому дню, новому дому, новой жизни.
Я не знала, вернется ли когда-нибудь Сергей. Я не знала, где сейчас Лёха. Я не знала, что станет с нами, когда закончится месяц, обещанный Витьке. Знания не было. Но был покой. И тихая, безмолвная уверенность, что вот этот роскошный особняк, этот мужчина в ванной и эта чашка кофе с корицей — это и есть моя реальность. Единственная и настоящая.
Я отпила последний глоток. Кофе был идеальным. Как всегда.