Читер реальности (1)

Глава 1.

Воздух в кабинете отца был густым и неподвижным, пахнущим старой бумагой и тайной. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь щель в шторах, пылил золотом, выхватывая из полумрака массивный дубовый шкаф. Именно там, за грудами ненужных документов, мои пальцы наткнулись на нечто иное — толстую, кожаную папку с тугими завязками. Сердце заколотилось с странным, тревожным предвкушением. Развязав шнурки, я приоткрыл створки, и мир перевернулся.

Внутри лежало сокровище. Запретное, откровенное, пахнущее чужими, взрослыми страстями. Это были иностранные журналы. «Плейбой» с глянцевыми, словно живые, разворотами, где женщины смотрели на меня смеющимися, дерзкими глазами. Были и другие названия, незнакомые, манящие. Маленькие, потрёпанные журнальчики и большие, шикарные альбомы, где загорелые тела застыли в немыслимых, соблазнительных позах. Я листал страницы, и подушечки пальцев считывали шероховатость бумаги, скользили по лаковому глянцу, задерживаясь на выпуклых тенях и бликах.

Но больше всего меня манили открытки, аккуратно разложенные в кармашках. Те же женщины, но крупным планом. Улыбки, взгляды исподлобья, томные полуулыбки. И тела… Безжалостно детализированные. Я учился их читать, как карту неизведанных земель. Плавный изгиб талии, тающий в округлости бедра. Тень между грудей, налитых, как спелые плоды. Длинные, ухоженные пальцы, лежащие на смуглой коже. Я любовался ими в одиночестве, в тишине кабинета, нарушаемой лишь шелестом страниц и учащённым стуком моего сердца.

Воздух становился гуще, сладковатым от аромата собственного возбуждения. Под школьными брюками зашевелилось, заныло что-то тёплое и настойчивое. Рука сама потянулась вниз, скользнула под резинку. Ладонь прижалась к растущему напряжению, и я замер, глядя на разворот, где рыжеволосая красотка в чёрных кружевах полулежала на бархате. Движения были робкими, потом увереннее. Дыхание сбивалось, в висках стучало. Я не отводил глаз от картинки, смакуя каждую деталь её наряда — тонкое кружево, едва прикрывающее ареолы, шелк чулок, обтягивающих стройные ноги, блеск каблука. Волна за волной накатывало сладостное напряжение, пока, наконец, с тихим стоном, не наступила разрядка, влажная и липкая в ладони. Не раз, и не два за те часы, что я проводил наедине с папкой.

Одна открытка была особенной. На ней была изображена женщина в изумрудном неглиже, стоящая перед зеркалом в позолоченной раме. Её руки были подняты в изящном жесте, словно она собиралась распустить волосы или, наоборот, прикоснуться к своему отражению. А внизу, по-французски, как я позже узнал, была нацарапана строчка изящным почерком: «Désir qui façonne la chair». Для меня это была абракадабра, магическая формула, начертанная в самом сердце этого святилища плоти.

Я был взволнован, всё тело ещё вибрировало от только что пережитого оргазма, кожа горела. Журналы лежали вокруг меня, как лепестки странного цветка. Я поднял ту самую открытку. Пальцы дрожали. И, глядя в своё собственное отражение в тёмном стекле окна, я прошептал вслух эти слова, этот заговор: «Дезир ки фассон ла шэр».

Звуки, странные и певучие, повисли в воздухе. И ничего не произошло. Секунду. Две. Я уже хотел усмехнуться своей глупости, как вдруг ощутил лёгкий зуд в кончиках пальцев. Я посмотрел на них. Они казались… тоньше? Длиннее? Ногти будто побледнели, стали аккуратнее.

Я поднял взгляд на своё отражение в окне, которое теперь стало яснее, превратившись в настоящее зеркало. И замер.

Преображение было медленным, неумолимым, как течение сиропа. Это был тот самый тягучий, растянутый восторг трансформации. Я видел, как тает угловатость моих плеч, сглаживаясь в нежный, покатый контур. Под старой футболкой зашевелилось что-то странное, набухшее. Я инстинктивно провёл ладонью по груди, и сквозь ткань почувствовал, как две нежные выпуклости наливаются теплом и тяжелеют, становясь упругими, чувствительными сосками, которые отзываются на прикосновение током.

Я не мог пошевелиться, парализованный зрелищем. Мои волосы, тёмные и короткие, начали тянуться вниз, как струящийся шёлк. Прядь упала на лоб, став на несколько оттенков светлее, мягче на ощупь. Черты моего лица, грубые и мальчишеские, начали смещаться, словно под руками невидимого скульптора. Скулы стали выше, щёки — нежнее, линия подбородка — изящнее и округлее. А губы… они распухли, стали влажными, алыми, будто накрашенными.

Но самым гипнотизирующим был процесс, происходивший с одеждой. Грубая ткань моей школьной формы начала таять и переплетаться заново, как будто невидимые нити вплетались в саму её основу. Рубашка светлела, её ткань становилась мягче, белее, а воротничок превращался в накрахмаленную кружевную «чашечку». Мой пиджак съёживался, его линия плеч сужалась, а ткань меняла структуру, становясь более плотной и шерстяной, превращаясь в синее форменное платье с короткими рукавами. Оно мягко облегало мои новые, хрупкие плечи и уже наметившуюся грудь, а от талии расходилось складками, подчёркивая её невероятную тонкость.

Я смотрел, завороженный, как мои брюки уступали место целому каскаду новых ощущений. Сначала по коже бёдер, ставших шире и округлее, скользнула прохлада нейлоновых трусиков, плотно обтягивающих теперь совершенно гладкую, лишённую выпуклости область. Затем появилась тонкая шелковистая прохлада капроновых гольф, натянутых на ноги, которые стали изящнее. Я почувствовал непривычную тяжесть на ногах и увидел, как на них проявляются плотные коричневые форменные туфли на невысоком каблучке. Фетиш на облачение и разоблачение разыгрывался на моём собственном теле, и я был и зрителем, и участником.

Я поднял руку — теперь изящную, с тонкими запястьями и длинными пальцами, — чтобы прикоснуться к своему новому лицу. Кожа была на удивление гладкой, бархатистой, без единого намёка на юношеские прыщи. Она пахла не потом и пылью, а чем-то цветочным, сладким — моими новыми духами.

Я смотрел в зеркало. На меня смотрела она. Девушка с моими, но не моими глазами, большими и сияющими от смеси ужаса и пьянящего возбуждения. Её — моя — грудь высоко поднималась под шёлком с каждым прерывистым вздохом. Я провёл ладонью по шее, по ключице, вниз, скользнул по нежной коже между упругими грудями, ощущая каждый миллиметр этого пути, каждую вспышку нервных окончаний. Это было обожествление тела, но своего собственного. Эстетика, которую я вожделел на картинках, теперь была плотью, моей плотью.

Я прошептал снова, уже её, женским, колокольчатым голосом: «Désir qui façonne la chair…»

Желание, что обтесывает плоть.

И желание отозвалось внутри меня новой, влажной, стыдливой пульсацией.

Глава 2

Осознание пришло не мгновенно, а просочилось в сознание, как тёплый сироп, сладкое и вязкое. Я стояла перед зеркалом, и в его глубине смотрела на меня незнакомка, чьи черты были призрачно знакомы, будто увиденные когда-то в другом измерении. Это было лицо любой из моих одноклассниц — миловидное, с ясными глазами и пухлыми, наивно приоткрытыми губами. Исчез последний намёк на угловатость, на мальчишескую грубость. Я была девочкой. Совершенной, хрупкой, словно сошедшей с одной из тех открыток, но одетой в нечто совершенно иное.

Я опустила взгляд, и моё дыхание застряло в новом, узком горле. Моя старая, поношенная школьная форма исчезла. Её место занял синий, строгий, но до неприличия женственный костюм. Тонкая шерсть платья приятно облегала торс, подчёркивая едва наметившуюся грудь, и расходилась в складках от талии, которая теперь была удивительно тонкой, податливой. Пальцы, сами по себе тонкие и легкие, потянулись к воротничку, отделанному белыми кружевными «чашечками». Их шершавая, ажурная текстура была невероятно явственной. Каждая ниточка, каждый завиток отпечатывался на подушечках пальцев, посылая в мозг крошечные разряды осознания этой новой реальности.

Под платьем скрывался целый мир. Я робко провела ладонью по груди, чувствуя под шерстью ещё один слой — хлопковую ткань лифчика, мягко поддерживающего мою новую, невесомую грудь. Его лямки впивались в плечи лёгким, напоминающим давлением. Ниже, под скользящими складками платья, я ощущала прикосновение трусиков, обтягивающих теперь совсем иную, плавную и лишённую всяких выпуклостей, форму. Это было смущающе, интимно и порочно возбуждающе. Каждый предмет одежды был не просто тканью, а ритуалом, слоем этой новой идентичности, который предстояло изучить.

Волосы, теперь длинные и мягкие, выбивались из-под белых капроновых бантов, завязанных по бокам. Их шелковистые пряди щекотали шею. А на груди, поверх платья, лепился пионерский галстук. Его скользкая, холодная ткань контрастировала с тёплой шерстью. Я дотронулась до него, и в памяти всплыли образы моих одноклассниц — Кать, Ирин, Люд — с такими же галстуками, с такими же бантами. Теперь я была одной из них.

Словно в трансе, я подошла к своему портфелю. Он больше не был потрёпанным мужским ранцем. На полу стоял изящный девчачий ранец из кожзама, с пряжкой и маленьким цветочком. Дрожащей рукой я расстегнула его. Внутри, среди тетрадок с цветочками, лежал дневник. Я открыла его. На первой странице, каллиграфическим почерком, было выведено: «Ученица 5-Б класса, Анна Сергеева». Моё новое имя. Анна. Оно отозвалось внутри странным звонким эхом. Я училась в том же классе, в той же школе. Но мир перевернулся с ног на голову.

Внезапный ужас пронзил меня. Скоро должны были прийти родители. Мысль о том, что они увидят меня такой — их сына, превратившегося в дочь, — заставила кровь похолодеть. Но вместе со страхом пришла и острая, запретная необходимость скрыть произошедшее.

Я засуетилась. Движения были новыми, более плавными, бедра при ходьбе покачивались с непривычным, соблазнительным ритмом. Нейлоновые гольфы приятно касались кожи, словно напоминая о себе с каждым шагом. Я собрала разбросанные журналы, мои прежние сокровища. Их глянцевые обложки теперь казались чужими, принадлежащими другому, ушедшему миру. Я аккуратно, почти с благодарностью, уложила их в кожаную папку, чувствуя под пальцами её грубую текстуру. Папка была тяжёлой, полной тайн, и я, прижимая её к своей новой, трепетной груди, отнесла её обратно в недра шкафа, на самое дно, под груды бумаг.

Но одну открытку я оставила. Ту самую, с женщиной в изумрудном и магическими словами. Она была горячей на ощупь, будто налитой внутренним энергетическим пульсом. Я не могла с ней расстаться. Она была ключом, амулетом, доказательством того, что всё это не сон. Я спрятала её в самый потайной кармашек своего нового ранца, под подкладку с цветочным узором. Прикосновение картона к пальцам было обещанием, тайной, которая теперь принадлежала только мне, Анне.

Наведя порядок, я снова подошла к зеркалу. Пионерка в синем платье, с бантами и галстуком, смотрела на меня широкими, немного испуганными глазами. Я провела ладонью по фартуку, ощущая его крахмальную жёсткость, затем по шелковистой ленте банта, по шерстяной ткани платья, чувствуя под ней очертания лифчика и трусиков. Это было медленное, тактильное осознание себя, смакование каждой детали нового облика. Возбуждение, тихое и глубокое, как подводное течение, пульсировало внизу живота, настойчивое и незнакомое. Я была готова. Готова встретить новый мир, притворившись, что так было всегда. Но в глубине души, на кончиках пальцев, помнящих прикосновение к глянцу и шёлку, жила одна мысль: «Désir qui façonne la chair…». Желание, обтесавшее мою плоть, теперь жило внутри неё, томное и ждущее своего часа.

Глава 3

Я сидела за своим — теперь своим — письменным столом, обложенная веером раскрытых тетрадок. Учебник алгебры лежал передо мной, но цифры и формулы плясали перед глазами, не желая складываться в смысл. Всё моё существо было сосредоточено не на задачах, а на невероятной, обволакивающей реальности моего нового тела.

Каждое движение было откровением. Когда я склонялась над страницей, длинные пряди волос, ставшие такими шелковистыми и послушными, спадали на плечи, их кончики щекотали обнажённую кожу у ключиц. Я намеренно проводила рукой по шее, чувствуя её новую, изящную линию, отсутствие кадыка. Под школьным платьем, его грубоватая шерсть слегка натирала кожу, но под ним существовал другой, тайный мир. Широкие лямки лифчика мягко врезались в плечи, создавая приятное, напоминающее давление. С каждым вдохом я чувствовала, как ткань бюстгальтера скользит по нежной коже груди, а его чашечки, почти пустые, но уже обозначившие новую форму, отзывались едва уловимыми сигналами пробуждающейся чувствительности. Это было похоже на постоянный, тихий шёпот, идущий изнутри.

Ниже, под складками платья, я ощущала каждое движение бёдер, их новую плавность. Ткань трусиков, плотно облегающая теперь совершенно гладкую, лишённую намёка на мужественность область, была постоянным напоминанием о произошедшем чуде. Я могла сидеть смирно, но стоило лишь чуть сменить позу, скрестить ноги — и сразу возникал целый каскад новых ощущений: шелест нейлоновых гольфов, лёгкое трение белья о кожу, странная, смущающая пульсация где-то в глубине. Это возбуждало. Возбуждало дико и неприлично. Я ловила себя на том, что сжимаю бёдра, пытаясь усилить это странное, тёплое давление, и тут же краснела, отгоняя греховные мысли.

Потом снаружи послышались звуки ключа в замке, шаги в прихожей. Сердце забилось в новом, хрупком ритме, похожем на трепет пойманной птицы. «Вернулись».

— Аннушка, мы дома! — раздался голос отца, привычный и спокойный.

Я замерла, вжимаясь в стул. Моё тело, моя новая сущность, ждали первой реакции, первого взгляда.

Мама вошла в комнату первой. Она пахла ветром, осенней прохладой и своими духами — «Красной Москвой». Её взгляд упал на меня, и в её глазах не было ни удивления, ни потрясения. Только обычная, слегка усталая материнская нежность.

— Уроки делаешь, умничка, — она подошла и положила руку мне на плечо. Её прикосновение, тёплое и увесистое, прожигало ткань платья и блузки. Оно было… обыденным. Таким, каким должно было быть. Для неё эта рука лежала на плече дочери. Всегда и лежала. — Ничего сложного?

Я заставила свои новые, алые губы дрогнуть в подобии улыбки.

—Нет, мам… — мой голос, звонкий и высокий, прозвучал сам собой. — Всё нормально.

Она потрепала меня по волосам, и её пальцы задели бант. Шёлк затрепетал.

Потом появился отец. Он снял рабочую куртку, и его крупная фигура заполнила дверной проём. Его взгляд, всегда такой строгий и оценивающий, скользнул по мне. Я невольно выпрямила спину, чувствуя, как под платьем напряглась вся моя новая, хрупкая конструкция. Он видел девочку. Свою дочь. Пионерку в форме.

— Ань, не сутулься, — сказал он просто, проходя мимо. — Испортишь осанку.

Это было всё. Никаких вопросов. Никаких намёков. Их мир был цельным и незыблемым. В нём у них была дочь Анна. И точка.

За ужином я решилась на разведку. Осторожно, как сапёр на минном поле, я начала наводить мосты в прошлое, которого, видимо, никогда и не было.

— Пап, а помнишь, мы с тобой в прошлом году на рыбалку ходили? — спросила я, взяв в пальцы кусок хлеба. Пальцы такие изящные, что сам хлеб казался грубым.

Отец нахмурился, пережёвывая.

—Какая рыбалка, Ань? Ты же пауков боишься, а тут черви, комары… Мы с Серёгой, соседским, ходили. А ты с мамой на даче тогда осталась, варенье варили.

Серёгой был я. Вернее, тот, кем я был. В его голосе не было ни тени лжи. Он просто констатировал факт.

— А я… я раньше в футбол во дворе гоняла? — не унималась я, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

Мама рассмеялась.

—Ты что, дочка? Ты у нас всегда в «классики» и в «резиночки» играла. Однажды тебе Машка Кузнецова платье порвала, ты так ревела…

Я слушала их и понимала, что проваливаюсь. Проваливаюсь в эту новую реальность, где у меня не было мальчишеского прошлого. Где я боялась пауков, играла в «резиночку» и ревела из-за порванного платья. Каждое их слово было кирпичиком, достраивающим стены этой иллюзии, делающим её прочнее и настоящей.

И самым порочным, самым возбуждающим в этой ситуации было полное, тотальное принятие. Их взгляды, скользящие по моей новой форме, по бантам, по галстуку… Они видели здесь девочку. Юное, невинное существо. А под этой оболочкой, под слоями шерсти, хлопка и шёлка, бушевало осознание произошедшего чуда, тлело странное, греховное возбуждение от собственного преображения и от этой великой, всеобъемлющей лжи.

Когда я пошла мыть посуду, вода, коснувшись моих рук, показалась особенно живой и прохладной. Я смотрела на своё отражение в тёмном окне над раковиной — пионерка с серьёзными глазами. И мир вокруг был твёрдым и незыблемым. Но в кармашке моего ранца, под подкладкой, лежала открытка. И я знала, что желание, обтесавшее мою плоть, никуда не делось. Оно просто затаилось, томное и ждущее, став частью меня самой. Частью Анны.

Глава 4

Ужин закончился, посуда была вымыта, и наступило время, которого я бессознательно и жаждала, и боялась — интимная подготовка ко сну, полная новых, неизведанных ритуалов.

— Ань, переоденься уже во что-нибудь домашнее, не сиди в форме, — мягко сказала мама, заглядывая в мою комнату.

Я кивнула, чувствуя, как по моей новой, чувствительной коже пробежал разряд предвкушения. Подойдя к шкафу, я замерла. Он был другим. Не тем громоздким монстром, хранящим несколько джинсов и свитеров, а изящным, светлым сооружением с раздвижными дверцами. И когда я их раздвинула, дыхание перехватило.

Передо мной предстал лес из платьев, блузок, юбок. Вся моя мужская одежда исчезла, растворилась в этой новой реальности. Её место заняло невероятное количество тканей, кружев, лент. Платья висели на вешалках — лёгкие, летние, из шифона и сатина, и более плотные, шерстяные, для зимы. Сложенные на полках лежали стопки аккуратных джемперов, водолазок, а отдельно, в специальном ящике, аккуратной горкой лежало нижнее белье. Моё нижнее белье.

Сердце забилось чаще. Я провела рукой по вещам, смакуя тактильные ощущения. Шероховатость вязаного кардигана, прохладная гладь шёлковой блузки, бархатистая мягкость домашнего платья. Каждый предмет был обещанием, новой маской, которую предстояло надеть.

В конечном итоге я выбрала то, что казалось самым простым и домашним: пижаму. Но и она была откровением. Штаны были из мягкого, струящегося трикотажа нежно-розового цвета, свободные, но обрисовывающие новые, округлые линии бёдер. А верх… Верх был короткой маечкой на тонких бретельках, едва прикрывающей живот. Под ней я чувствовала себя уязвимой и… соблазнительной. Ткань была настолько тонкой, что я ощущала каждое движение воздуха по коже, каждое прикосновение ткани к соскам, которые, казалось, стали гиперчувствительными.

Но первый настоящий шок ждал меня в ванной комнате. Привычным движением я подошла к унитазу, и моя рука сама потянулась вперёд, к несуществующей больше выпуклости. Осознание ударило, как обухом по голове. Теперь всё было иначе. Мне нужно было присесть.

Я медленно расстегнула пижамные штаны и спустила их вместе с трусиками до колен. Холодный воздух коснулся самой интимной, теперь совершенно гладкой и незнакомой кожи, заставив меня вздрогнуть. Развернувшись, я осторожно присела на холодную сидушку унитаза, и в тот же миг всё моё существо сфокусировалось на новой, невероятно острой точке соприкосновения — нежной, мягкой плоти, которая теперь принимала на себя всю тяжесть тела. Само прикосновение прохладной поверхности к этой совершенно иной, лишённой какой-либо привычной выпуклости области, было шоком — одновременно унизительным и порочно интимным. Я замерла, и в тишине ванной раздался новый, незнакомый звук. А затем пришло и новое, смущающее чувство — рассеянное тепло и лёгкая влага, растекающиеся там, внизу, окончательно подтверждая произошедшую с моим телом метаморфозу. Это был окончательный, физиологический разрыв с прошлым. Я сидела здесь, как сидят все девчонки, как мои одноклассницы, и моё тело безоговорочно подтверждало эту новую правду.

Затем настал черёд душа. Я сняла пижаму, и впервые осталась наедине с собой, с этой новой, завершённой версией, под ярким светом лампы. Воздух коснулся кожи мурашками. Я стояла перед зеркалом, запотевшим от пара, и изучала своё отражение. Хрупкие плечи, небольшие, но уже оформленные конусы груди с тёмными, нежными ареолами, плавный изгиб талии, мягкие линии бёдер и совершенно гладкая, женственная область между ног. Я была похожа на тех самых девочек из журналов, только юная, невинная, ещё не расцветшая полностью.

Я вошла под струи воды. Это было потрясающее ощущение. Вода каскадом стекала по коже, но каждое её прикосновение было усилено, обострено. Капли, скатывающиеся по шее, по ключицам, вызывали лёгкую дрожь. Когда вода омывала грудь, соски налились и затвердели от прикосновения, посылая острые, сладкие импульсы прямо в низ живота. Я намылила руки мылом с цветочным ароматом и начала осторожно мыться. Ладони скользили по животу, по бёдрам, и каждое движение рождало новую волну осознания. Кожа везде была как шёлк, чувствительная и отзывчивая. Когда пальцы случайно скользнули по самой интимной, теперь совершенно гладкой и незнакомой области, по телу пробежала судорога острого, запретного удовольствия. Я задержалась там на секунду дольше, чем следовало, чувствуя странную, тёплую пульсацию, прежде чем одёрнуть руку, смущённая и возбуждённая одновременно.

Вытеревшись большим, мягким полотенцем, я снова ощутила каждую ворсинку на своей новой коже. Надев пижаму, я почувствовала, как тонкая ткань маечки трётся о возбуждённые соски, создавая постоянный, томный фон для моих мыслей.

Лёжа в постели, в своей теперь уютной, заставленной мягкими игрушками комнате, я ворочалась. Каждое движение, каждое прикосновение простыни к обнажённым под пижамой ногам, каждое трение ткани о грудь напоминало мне о чуде. Желание, что обтесало мою плоть, теперь жило внутри неё, тихое, но настойчивое. Оно пульсировало в такт сердцу, прячась под розовым трикотажем, обещая, что все самые интересные открытия были ещё впереди.

Глава 5

Сон медленно опускался на меня, как тёплый, тяжёлый бархат. Комната тонула в сумраке, и только очертания мягких игрушек на полке казались призрачными стражами этого нового мира. Моё тело, убаюканное непривычной нежностью, постепенно расслаблялось. Тонкая ткань пижамной маечки уже не так остро терлась о затихшие соски, а мягкие штанишки комфортно обволакивали бёдра, ставшие за один день такими знакомыми и родными.

И тогда пришли сны.

Они начались не как череда образов, а как погружение в саму субстанцию памяти. Мне снилось, будто я лежу не в кровати, а в той самой кожаной папке отца, но её створки были бесконечно огромными, а вместо бумаги внутри пульсировали сами страницы эротических журналов. Я не листал их — я был внутри них, зажат между глянцевыми разворотами, как засушенный цветок. Тепло исходило от оттисков тел, а запах типографской краски смешивался с призрачным ароматом дорогих духов и женской кожи.

Затем границы моего собственного «я» начали растворяться. Я больше не был наблюдателем. Я был ими. Поочерёдно, сменяя друг друга, как в калейдоскопе, я становилась каждой из женщин с тех фотографий.

Вот я — рыжеволосая красотка в чёрных кружевах, полулежащая на бархате. Я чувствую, как ворсинки ткани щекочут мою обнажённую спину, как тяжело и томно налились груди, стянутые кружевными чашечками. И я чувствую на себе взгляд. Мужской взгляд, полный вожделения и обладания. Он был бестелесным, но осязаемым, как прикосновение. Он скользил по моим ногам, затянутым в шёлк, по изгибу талии, и кожа отзывалась мурашками, а внутри всё сжималось от сладкой, унизительной готовности.

Картина сменилась. Теперь я — загорелая брюнетка с дерзкой улыбкой, застывшая на пляже. Я чувствую под босыми ногами горячий песок, а солёный ветер треплет мои волосы. И снова эти взгляды — десятки невидимых глаз, мужских глаз, которые пожирают меня, скользят по моим бёдрам, груди, губам. Их внимание было физическим, оно ласкало и жгло одновременно. Я выгибала спину, подставляя солнцу и этим взглядам своё тело, и в горле стоял комок стыда и гордости.

Потом я стала той самой женщиной в изумрудном неглиже с открытки. Я стояла перед зеркалом, и мои руки были подняты в том самом изящном жесте. Но в зеркале отражался не я один. В глубине стекла, в полумраке, стоял Он. Без лица, лишь смутный силуэт, но его присутствие наполняло комнату, было густым и властным. Его взгляд был тяжёлым, как свинец. Он скользил по тонким бретелькам на моих плечах, по прозрачной ткани, прикрывающей грудь. Я видела, как под этим взглядом кожа розовеет, а соски наливаются, упираясь в шёлк. Я чувствовала его желание — конкретное, направленное на меня. И моё собственное тело, его тело, отзывалось на это желание влажной теплотой, разливающейся между ног, предательской слабостью в коленях. Я была объектом, святилищем, алтарём, и это осознание было унизительным и пьянящим.

Это была самая сокровенная, самая порочная тайна тех журналов — не просто нагота, а момент полного, тотального обладания, запечатлённый на плёнку. И теперь я проживал его изнутри, будучи и тем, на кого смотрят, и тем, кто жаждет.

Сон достиг своего пика, и волна ощущений стала невыносимой. Я проснулась — нет, я — он — проснулся. Резко, на вздохе. В глазах потемнело от резкого перехода из мира плотских грёз в предрассветную реальность.

Перед самым окончательным погружением в пучину сна, сквозь шелуху почти отключившегося сознания, просочился шёпот. Мои собственные, ещё не до конца освоившиеся губы, беззвучно шевелясь в темноте, выдохнули заклинание, ставшее пусковым механизмом всей этой метаморфозы: «Désir qui façonne la chair...»

Желание, обтесывающее плоть. Смысл этих слов оставался загадкой, магической формулой, чья сила намного превосходила моё детское понимание. Но они отпечатались в самой глубине памяти, став саундтреком к этому дню, полному шёпота шёлка, прохлады чулок и томной пульсации вновь обретённого тела.

Глаза сомкнулись. Последнее, что я ощутила, — это призрачное, но отчётливое воспоминание о тяжести груди на груди и шелковистости кожи на внутренней стороне бёдер.

А утром я проснулся.

Резкий, знакомый до боли солнечный луч ударил в глаза. Я лежал на спине, и первое, что я почувствовал, — это привычную, грубоватую ткань простыни под локтями. Я потянулся, и моё тело отозвалось знакомым, угловатым движением. Плечи, спину, руки — всё было твёрдым, костистым, мальчишеским.

Сердце упало, а потом забилось с бешеной скоростью. Я сорвался с кровати и подбежал к зеркалу. В его холодной глубине на меня смотрел Серёга. Короткие взъерошенные волосы, острый подбородок, узкие плечи. Никаких бантов. Никакой округлости. Никакого шёпота ткани о нежную кожу.

Я судорожно ощупал себя. Грудь была плоской, на месте привычной выпуклости в штанах снова находился знакомый, неудобный утренний стояк. Пижама сменилась старыми спортивными шортами и футболкой. Я обернулся. Комната вернулась к своему обычному, спартанскому виду: плакаты с рок-группами, груда конструктора, мяч в углу. Никаких кружев, никаких платьев в шкафу, который снова стал громоздким и мужским.

— Сергей! Завтрак! — из кухни донёсся голос отца. Тот самый голос, что вчера вечером говорил с Аней.

Я вышел в коридор, ноги были ватными. За столом сидели родители. Мама поставила передо мной тарелку с кашей.

— Выспался, сынок? — спросила она, совершенно обыденно.

Я уставился на неё, пытаясь найти в её глазах хоть намёк на игру, на подмигивание, на знание. Ничего. Только утренняя усталость и забота.

— Мам... — мой голос прозвучал низко и сипло после колокольчика Анны. — А вчера... мы ничего не делали?

Отец хмыкнул, перелистывая газету.

— Вчера ты уроки делал и в футбол гонял до самого вечера. Как обычно.

Их реальность была прочной, как бетонная стена. Для них вчера был обычный день. Для них я всегда был Серёгой. Их сыном.

Я механически ел кашу, но вкус был как вата. Внутри меня бушевал ураган. Я помнил всё. С абсолютной, кристальной ясностью. Каждую деталь.

Шершавость кружевного воротничка на моей шее.Тонкое, давящее удовольствие от лямок лифчика на плечах. Шёлковый шепот гольф, скользящих друг по другу. Смущающую необходимость присесть в туалете. Ошеломляющую чувственность душа, когда каждая капля воды на новой коже была подобна поцелую. Томную, глубокую пульсацию там, внизу, когда я трогала себя... трогала её.

И теперь к этим воспоминаниям прибавился сон. Тот самый, где я был не собой, а ими. Где я чувствовал на своей новой коже прикосновение чужих, жаждущих взглядов. Этот сон был даже более интимным и шокирующим, чем реальные воспоминания. Он обнажил самую суть того вожделения, что хранилось в папке, — не просто красоту, а динамику власти, стыда и наслаждения быть объектом желания. И моя плоть, моя мужская плоть, скучала по этому ослепительному, унизительному опыту.

Эти воспоминания были не смутными грёзами. Они были живее и реальнее, чем тарелка с овсянкой передо мной. Они отпечатались не только в памяти, но и в самой плоти, в мышечной памяти, в нервных окончаниях, которые теперь скучали по этим новым, обострённым ощущениям.

Весь день я ходил как в тумане. В школе я видел Аньку, Людку, Катьку — тех самых девчонок, чьи формы и банты теперь вызывали во мне не просто мальчишеский интерес, а жгучую, болезненную ностальгию. Я смотрел на их руки, на их шеи, на то, как они наклоняются поправляя сбившиеся гольфы, и внутри всё сжималось от осознания: я знаю. Я знаю, каково это. Я был одной из них.

И когда я вернулся домой и снова оказался один в своей комнате, я подошёл к шкафу. Там висели джинсы и свитера. Грубые, простые, без намёка на тайну. Я провёл рукой по пустому месту, где вчера висели платья. Воздух был пустым.

Но в кармане старой куртки, куда я на всякий случай перепрятал свою драгоценную открытку, лежало доказательство. И я знал, что это не конец. Это была лишь первая глава. Желание, обтесавшее мою плоть, лишь прикоснулось ко мне, позволив заглянуть в дверцу в иной мир. Оно никуда не делось. Оно ждало. А я, Сергей, с памятью об Анне, затаив дыхание, ждал следующего раза, когда шепчущие слова снова позволят желанию вернуться и вылепить мою плоть заново.

Глава 6

Мысль созревала во мне весь оставшийся день, как странный, запретный плод. Тяжесть воспоминаний об Анне, её призрачные ощущения на моей коже, стали невыносимы в одиночестве. Мне нужен был свидетель. Сообщник. И единственным, кому я мог открыться, был Лёха.

Мы дружили с пелёнок. Мы делились всем: первыми сигаретами за гаражами, списанными друг у друга домашками, тайнами о симпатиях к девочкам. Но эта тайна была иного порядка. После уроков, оттащив его в сторонку у спортплощадки, я выпалил всё, сбиваясь и путаясь. Я говорил о папке, о журналах, о глянцевых разворотах, а потом, понизив голос до шепота, — о преображении. О том, как шерсть платья терла кожу, как шептало бельё под ним, как тело становилось иным, чувственным, послушным.

Лёха слушал, широко раскрыв глаза. Но когда я дошёл до самой сути, до магии, его лицо вытянулось в маске скепсиса.

—Превратился в девочку? — фыркнул он. — Серега, ты что, книжек каких начитался? Или по телеку пересмотрел?

В преображение он не поверил. А вот журналы… Журналы его заинтересовали страшно. Глаза загорелись тем самым знакомым, хищным мальчишеским огнём.

—И ты говоришь, «Плейбой»? Настоящий? И ещё? — он схватил меня за локоть. — Покажешь?

Идея завладела им полностью. В его голове не было места чуду, только обещание увидеть запретные картинки, те самые, что будоражили кровь и заставляли по ночам ворочаться в постели.

Мы пошли ко мне, крадучись, как индейцы. Надо было успеть до прихода родителей. Воздух в квартире был неподвижным и густым, пахнущим тайной. Я, с замирающим сердцем, снова извлёк из недр шкафа ту самую кожаную папку. Развязал шнурки. И снова, как и в тот первый раз, мир замер.

Лёха ахнул. Он с жадностью уставился на глянцевые развороты, его пальцы, чуть испачканные чернилами, с благоговением провели по бумаге, задерживаясь на выпуклых тенях и бликах. Он листал страницы, и его дыхание становилось всё более прерывистым. Он утонул в этом мире взрослых, откровенных тел, забыв обо всём на свете. Я видел, как он ёрзает на стуле, как его свободная рука непроизвольно тянется к ширинке, чтобы через ткань брюк придавить набухшую, беспокойную плоть.

А я стоял у него за спиной, наблюдая. И в моей руке была та самая открытка. Женщина в изумрудном, зеркало, магическая формула. Сердце колотилось где-то в горле, кровь стучала в висках. Это был эксперимент. Проверка. Желание поделиться своим сокровенным опытом стало вдруг всепоглощающим.

Я поднял открытку и, глядя на сгорбленную спину Лёхи, на его взъерошенный затылок, направил на него указательный палец. Воздух в комнате, казалось, загустел, наполнился статикой. Я прошептал, вкладывая в слова всю силу своего собственного воспоминания, всю мощь того странного желания, что жило во мне:

«Désir qui façonne la chair…»

Звуки повисли в воздухе, вибрируя, как струна. Лёха не обернулся. Он просто замер, его рука, засунутая в карман, перестала двигаться.

И тогда это началось.

Преображение было стремительным, но для моего загипнотизированного взгляда оно растянулось на вечность. Я видел, как его короткая, жёсткая щетина на затылке начала таять, превращаясь в мягкие, каштановые волны, которые стали удлиняться, струиться по плечам, становясь шелковистыми и послушными. Его уши, крупные и оттопыренные, стали изящнее, прижались к голове, на мочках которых чудесным образом проступили крошечные, фальшивые золотые серьги-гвоздики.

Его спина, всегда такая костистая и угловатая под старой футболкой, начала меняться. Плечи сгладились, стали покатыми. А ткань его простой майки и рубашки натянулась, выгнулась двумя нежными, но отчётливыми выпуклостями. Грудь. У Лёхи появилась грудь. Небольшая, юная, но уже меняющая весь силуэт.

Он издал странный, короткий звук — не крик, а скорее сдавленный вздох удивления. Его руки, только что такие сильные и жилистые, державшие журнал, стали тоньше, пальцы — длиннее и изящнее. Он уронил журнал на колени и поднял их, с изумлением глядя на свои новые, мягкие ладони с аккуратными ногтями.

Но самое гипнотизирующее зрелище ждало меня впереди. Лёха сидел, и его поза была всё ещё мальчишеской, широкой. Но его брюки, ещё секунду назад туго натянутые на возбуждённый член, вдруг обвисли. Ткань смягчилась, структура её изменилась, став более тонкой, женственной. Джинсы светлели, меняя оттенок, а их крой становился более облегающим вокруг бёдер, которые на моих глазах округлялись, становясь мягкими и соблазнительными.

Лёха, или то, что от него осталось, судорожно вздохнул. Его рука, всё ещё засунутая в карман, дрогнула. Но теперь это движение было иным. Не грубым и целеустремлённым, а нервным, исследующим. Его пальцы скользнули по ткани уже не брюк, а каких-то джинсов-скинни, плотно облегающих его новые, изящные бёдра. Он поводил ладонью по тому месту, где ещё минуту назад была напряжённая мужская плоть, и на его лице, которое стало миловидным, с пухлыми губами и большими, испуганными глазами, отразилось шокированное понимание.

Там, под тонкой тканью джинсов, теперь не было ничего знакомого. Не было члена, который он теребил с детской жадностью. Была лишь гладкая, плоская поверхность, а чуть ниже — интимная, скрытая складка. Вагина.

Его пальцы, теперь тонкие и неуверенные, снова задвигались, но это было уже не грубое самоудовлетворение, а смущённое, робкое, но настойчивое трение ладони о новую, незнакомую чувствительность. Он тер свою вагину через джинсы, и по его лицу разлился румянец, а глаза стали стеклянными от смеси ужаса, непонимания и зарождающегося, острого, совершенно нового для него удовольствия. Он сидел, превращённый в девочку, с разбросанными вокруг порножурналами, и его тело, преданное магией его же лучшего друга, открывало для себя совершенно иной способ возбуждаться.

Глава 7

Воздух в комнате, ещё секунду назад наполненный магическим напряжением, теперь вибрировал от тихой паники. Лёха — или та, в кого он превратился — сидел, уставившись на свои руки. Дрожащие пальцы с аккуратными ногтями то сжимались в кулачки, то разжимались, словно пытаясь поймать ускользающую мышечную память.

— Серега… — его голос сорвался, превратившись в высокий, мелодичный, но полный ужаса полушепот. — Что… что это?

Он потрогал своё лицо, свои ставшие мягкими и округлыми щёки, провёл рукой по длинным волосам.

—Что ты со мной сделал?

Прежде чем я успел ответить, его взгляд упал на портфель, стоявший у ножки стула. Это был уже не его потрёпанный, заляпанный чернилами ранец. На полу лежала изящная коричневая кожзамовая сумка через плечо, с пряжкой и биркой. Из открытого кармашка торчал розовый кошелёк для проездного и ключница в виде кошечки. Лёха потянулся к ней, его новая, маленькая рука с трудом расстегнула пряжку. Он вытащил дневник. На обложке было выведено аккуратными буквами: «Ученица 5-Б класса, Алёна Петрова».

— Алёна? — он прошептал, и в его глазах стояла полная потерянность. — Я… Алёна?

Он вскочил на ноги, и это движение было неуверенным, шатким. Его новое тело, с смещённым центром тяжести, заставило его покачнуться. Он посмотрел вниз, на свою грудь, аккуратно приподнимающуюся под тонкой блузкой, на бёдра, обтянутые узкими джинсами, которые подчёркивали каждую линию.

— Всё пропало, — захлебнулся он. — Родители… все увидят!

Я подошёл к нему, осторожно, как к пугливому зверьку.

— Успокойся, Лёх… Алёна. Всё нормально. Я же говорил — я тоже был. Анна. Помнишь?

Он уставился на меня, его большие, теперь такие девчачьи, глаза искали в моём взгляде правду.

— И… и ты стал обратно?

— Утром, — кивнул я. — Проснулся, и всё как было. Никто ничего не помнит. Только я.

Эта мысль, кажется, немного успокоила его. Паника в его глазах сменилась настороженным, испытующим любопытством. Он снова посмотрел на свои руки, потом провёл ладонью по своей новой груди. Я видел, как его тело вздрогнуло от прикосновения, а на щеки выступил румянец. Это было не просто удивление. Это было первое проблеск чего-то другого — смущения, стыда, но и… интереса.

— И у тебя… тоже вот… так было? — он снова ткнул пальцем в область между ног, но уже не так панически, а с болезненным влечением.

— Да, — честно ответил я. — Всё. И форма, и бельё, и… всё остальное.

Он задумался, его палец непроизвольно начал водить по кругу на коленке джинсов, ощупывая новую ткань, новую форму ноги под ней.

— Пойдём к тебе, — предложил я, и в голове у меня созрел план. — Посмотришь, что там. Как всё изменилось.

Идея, похоже, напугала и одновременно привлекла его. Он кивнул, сгрёб свои новые, девчачьи вещи в сумку, и мы, два заговорщика, выскользнули из моей квартиры.

Дорога до его дома была сюрреалистичной. Лёха-Алёна шёл рядом, и я видел, как он краем глаза рассматривает своё отражение в витринах магазинов, как он пытается скопировать походку проходящих мимо девчонок — более плавную, с лёгким покачиванием бёдер. Каждый его шаг, каждое движение было теперь экспериментом, изучением нового инструмента.

Мы подошли к его подъезду. Он с замиранием сердца сунул руку в карман своих новых, обтягивающих джинсов и извлёк связку ключей. Среди них висел брелок с единорогом. Он с трудом вставил ключ в замочную скважину, его нежные пальцы плохо слушались.

Дверь открылась. И мы оба застыли на пороге.

Его квартира… изменилась. Кардинально. Раньше это было царство мужчин: запах пота, кожи и машинного масла, грубая мебель, разбросанные инструменты, плакаты с мотоциклами. Теперь же воздух был лёгким, пахнущим цветами и сладковатым парфюмом. В прихожей на вешалке висели не только рабочие куртки, но и лёгкие женские пальто, яркие платки. На полу вместо грязного коврика лежала светлая циновка.

Лёха, бледный, как полотно, шагнул внутрь. Он прошёл в гостиную. На месте старого кожанного дивана стоял светлый угловой, заваленный декоративными подушками. На стенах — не календари с автомобилями, а абстрактные картины и семейные фото в резных рамочках.

— Мама… — прошептал он, глядя на одну из фотографий.

На снимке была улыбающаяся женщина, его мать, обнимающая… его. Но не Лёху. А девочку лет десяти-одиннадцати с двумя каштановыми хвостиками, в розовом платьице и с бантами. Это была он. Алёна. На другом снимке он был старше, как сейчас, в той же самой блузке и джинсах, что были на нём сейчас, и стоял, обнявшись с подружкой.

— Папа… — его голос дрогнул.

Его отец, всегда такой суровый и немногословный, на фото смотрел на эту девочку с нежностью и гордостью.

Лёха медленно пошёл по квартире, как сомнамбула. Он заглянул в свою комнату. Никаких моделей самолётов, гоночных треков. Комната была в пастельных тонах, с белым письменным столом, зеркалом в резной раме, стеллажами, заставленными не техникой, а книгами и мягкими игрушками. На кровати с розовым покрывалом лежала отглаженная на завтра школьная форма — синее платье и белый фартук.

Он подошёл к шкафу и распахнул его. Пахнуло лавандой. Внутри висели платья, юбки, блузки. На полках аккуратными стопками лежали джемпера, а в специальных органайзерах — целая коллекция нижнего белья: трусики с рюшами и бантиками, простые хлопковые, несколько лифчиков для растущей груди.

Он протянул руку и потрогал одно из платьев, его пальцы скользнули по бархатистой ткани. Потом он дотронулся до кружевного края одной из блузок. На его лице не было больше паники. Было нечто иное — глубокое, шокированное погружение. Он видел не просто вещи. Он видел жизнь. Свою жизнь. Жизнь Алёны. Жизнь, которая была такой же полной и реальной, как его собственная, мужская. И эта жизнь была соткана из запахов духов, шепота шёлковых лент, мягкости плюшевых игрушек и тесного, интимного контакта кружевного белья с кожей.

Он обернулся ко мне. Его глаза были огромными.

—Они… они всегда думали, что у них дочь? — спросил он, и в его голосе прозвучала не просто констатация факта, а первое, робкое принятие этой немыслимой реальности.

Я только кивнул. Магия была куда могущественнее, чем я думал. Она не просто меняла тела. Она переписывала реальность, вплетая в неё новые нити воспоминаний и отношений. И теперь мы с Лёхой, два мальчика, стояли на пороге этого нового, невероятно сложного и чувственного мира, который для всех остальных был единственно возможным.

Глава 8

Тишина в комнате Алёны была густой, наполненной невысказанными мыслями и странным, новым пониманием. Та паника, что сковывала её несколько минут назад, казалось, уступила место тихому, сосредоточенному изумлению. Она обвела взглядом свою новую, девчачью вселенную: мягкие игрушки, нежные цвета, гардероб, полный неизведанных возможностей.

— Сережа… — её голос, уже более привычно звонкий, прервал молчание. Она смотрела в окно, на уличный фонарь, зажигающийся в синеве ранних сумерек. — А пойдём гулять?

Идея витала в воздухе, и я уже сам о ней думал. Улица, мир, увиденный её новыми глазами — это было одновременно страшно и невероятно соблазнительно.

— Как… как свидание? — неуверенно предложил я.

На её губах, теперь таких пухлых и естественно розовых, дрогнула улыбка. В её взгляде мелькнул огонёк — смесь озорства и того самого исследовательского интереса.

—Да. Как свидание.

И тогда произошло нечто, от чего у меня перехватило дыхание. Она повернулась к шкафу, и её пальцы, уже более уверенные, побежали по вешалкам. Она выбрала не форму и не простые джинсы, в которых пришла. Она выбрала платье. Лёгкое, летнее, в мелкий цветочек, с короткими рукавами и немного расклешённой юбкой.

И она начала переодеваться. Прямо при мне.

Не было ни стеснения, ни кокетства. Была странная, почти интимная непосредственность, как будто я был не просто другом, а частью этого нового мира, частью её самой. Она сняла блузку, и я увидел её спину — хрупкую, с нежными лопатками и тонкой застёжкой простого белого лифчика. Потом она расстегнула джинсы и стянула их, открыв длинные, стройные ноги в белых хлопковых трусиках с принтом розового сердечка спереди.

Она стояла в центре комнаты, в одном белье, и свет от настольной лампы мягко очерчивал изгибы её нового тела. Небольшую, но уже оформленную грудь, поддерживаемую бюстгальтером. Плавную линию талии. Мягкие округлости бёдер. Она была… прекрасна. Не вульгарно, как женщины в журналах, а по-юношески, невинно-соблазнительно.

Она надела платье. Ткань, лёгкая и прохладная, мягко скользнула по её коже, застегнулась на маленькие пуговицы сзади. Она подошла к зеркалу, чтобы проверить себя, и её движения были уже более плавными, более естественными. Она поправила подол платья, провела ладонями по бёдрам, разглаживая ткань, и в этом жесте была уже не мальчишеская неуклюжесть, а врождённое, пробудившееся знание о том, как обращаться с юбкой, как чувствовать её движение вокруг ног.

Потом она села на край кровати и надела белые носочки с ажурным краем и лёгкие балетки. Каждое движение — завязывание бантика на балетке, поправление носка — было наполнено тихой, сосредоточенной грацией.

Она подошла ко мне, и от неё пахло чем-то лёгким и сладким — мылом, детским кремом, чистотой.

—Ну что, пойдём? — сказала она, и в её глазах светилось возбуждение. Не то, что было от журналов. Другое. Более острое, более личное. Возбуждение от собственного отражения, от шепота платья вокруг голых ног, от предвкушения, как ветерок будет ласкать её новую кожу.

Мы вышли на улицу, в наступающие сумерки. Она шла рядом, и я видел, как она смотрит на мир другими глазами. Как она ощупывает взглядом витрины, в которых отражается её новое «я». Как она идёт, и юбка её платья колышется от каждого шага, облегая бёдра и вздымаясь вокруг коленей. Она несколько раз проводила рукой по своей новой, длинной шее, как будто проверяя её гладкость, а потом опускала ладонь на грудь, чувствуя под тканью платья непривычную полноту.

Это было свидание. Но не просто свидание мальчика и девочки. Это было свидание с самой собой. С той частью, что всегда таилась внутри, и которую магия сделала явной, осязаемой и невероятно, порочно прекрасной. И я был лишь зрителем, свидетелем этого тихого, медленного таинства пробуждения.

Вечерний парк встретил нас какофонией звуков и огней. Крики с аттракционов, весёлая музыка, аппетитный запах жареного миндаля и сладкой ваты — всё это сливалось в один праздничный гул. И в самом центре этого водоворота была она — Алёна. Её прежняя настороженность растаяла, как мороженое на солнце, уступив место безудержному, почти детскому восторгу.

Мы ринулись на американские горки. Когда вагонетка с грохотом понеслась вниз, она не закричала от страха, а залилась счастливым, звонким смехом, в котором я с трудом узнавал хриплый хохот Лёхи. Ветер яростно трепал её длинные каштановые волосы, и она, захлёбываясь от восторга и скорости, инстинктивно прижалась ко мне, её маленькая, теперь такая хрупкая рука вцепилась в мою. Её пальцы были холодными, но хватка — твёрдой. Я чувствовал, как через тонкую ткань её платья и моей рубашки передаётся тепло её плеча, как вздымается её грудь от учащённого дыхания. Это было не просто веселье. Это было совместное, обоюдное переживание, острый всплеск адреналина, который стирал последние границы между нашим старым и новым «я».

Потом была комната страха. В полной темноте, среди скрипов и внезапных хватаний за руки муляжей, она уже не смеялась. Она шла впереди, и я чувствовал, как всё её тело напряжено. Когда из-за угла с воем выскочил очередной монстр, она отшатнулась и вжалась в меня спиной. Я обнял её за плечи, чувствуя под ладонями тонкие косточки её ключиц и дрожь, бегущую по её телу. Она пахла потом, сладкой ватой и своим новым, цветочным шампунем. Мы стояли так несколько секунд в кромешной тьме, и её частое, прерывистое дыхание было единственным звуком, пока чуть ниже спины я чувствовал мягкое давление её бёдер.

В зале кривых зеркал мы нашли отдушину. Она, увидев своё вытянутое до нелепости отражение, фыркнула, а потом рассмеялась, глядя на то, как я стал широким и приземистым. Она вертелась перед зеркалами, её цветочное платье раздувалось вокруг ног, а отражения множили её улыбку, её сияющие глаза. Она ловила мой взгляд в искривлённом стекле, и в её взгляде было что-то новое — озорное, доверчивое, почти влюблённое.

Наконец, мы устало повалились за столик в уличном кафе. Я купил два ванильных рожка. Она ела мороженое с какой-то трогательной, незнакомой мне аккуратностью, стараясь не испачкать платье, облизывая губы и сладко зажмуриваясь. Заходящее солнце окрашивало её щёки в золотистый цвет, делая веснушки почти невидимыми.

— Знаешь, — сказала она, ловя языком каплю сливочного крема, — это… странно. Но… здорово.

— Что здорово? — спросил я, хотя и так знал ответ.

— Всё, — она развела руками, и в этом жесте была вся её новая, обретённая плавность. — Быть… ну, ей. Чувствовать вот так. Платье, ветер в волосах… Даже этот дурацкий страх в той комнате. Всё по-другому. Острее, что ли.

Она посмотрела на меня, и её глаза в сумерках казались огромными, почти чёрными.

—И… и быть с тобой вот так. Не как Лёха, а… — она запнулась, и на её щеках выступил румянец. Она не договорила, но я понял.

Мы шли обратно, уже в полной темноте, под зажигающимися фонарями. Она была тихой и задумчивой. Наша прогулка, начавшаяся как авантюра, превратилась в нечто большее. Это было не просто развлечение. Это было первое, робкое свидание. Для меня — с загадочной, прекрасной Алёной, в которую превратился мой лучший друг. А для неё — первое свидание вообще. С мальчиком. С миром. С самой собой.

Она шла рядом, и её плечо иногда касалось моего. Каждое такое мимолётное прикосновение отзывалось в моей груди тёплым, трепетным электричеством. Мы не держались за руки, но между нами висела невидимая нить этого нового, нарождающегося чувства — странного, невозможного и оттого ещё более волнующего. Она была Алёной, и я ловил себя на мысли, что мне уже не хочется, чтобы это заканчивалось.

Глава 9

Возвращались мы молча. Воздух между нами, ещё недавно наполненный смехом и легкомысленной радостью, теперь сгустился, стал тяжёлым и сладким, как патока. Каждое случайное прикосновение её плеча к моей руке, каждый взгляд, украдкой брошенный на её профиль в свете фонарей, отзывался в низу живота тёплой, настойчивой пульсацией. Мы были двумя пятиклассниками, нагруженными секретом, который был тяжелее любого школьного портфеля.

Подойдя к её подъезду, мы замерли на мгновение на краю островка света от лампы над дверью. Внутри царила густая, непроглядная темнота.

— Ну, я тогда… — начала она, но не закончила.

Вместо этого она схватила меня за руку. Её пальцы были прохладными и удивительно сильными. Рывком она втянула меня в чёрный зев подъезда, в глубь, за поворот, где нас скрывала абсолютная, слепая темнота. Я едва успел понять, что происходит, как её тело прижалось ко мне, прижав мою спину к шершавой, холодной стене.

И тогда её губы нашли мои в темноте.

Это был не нежный, исследовательский поцелуй. Это было что-то жадное, отчаянное, влажное и горячее. Пахло ягодами от её блеска для губ и чем-то глубоко женственным, её собственным, новым запахом. Её язык, неуверенный, но настойчивый, скользнул между моих губ, и всё моё тело взорвалось адреналином, более сильным, чем на американских горках. Мои руки сами легли на её талию, чувствуя под тонкой тканью платья её хрупкие изгибы. Она прижималась ко мне всем телом, и я чувствовал мягкое давление её груди, теплоту её бёдер.

Она оторвалась, чтобы перевести дух. В темноте я видел только смутные очертания её лица, слышал её прерывистое, хриплое дыхание.

— Сережа… — её шёпот был обжигающим, влажным от поцелуя. — Я хочу… почувствовать больше. Пожалуйста. Потрогай меня… там… внизу.

Её слова, такие откровенные, такие невозможные, ударили в мозг, как удар тока. Она взяла мою руку и прижала её к своему платью, чуть ниже живота. Ладонь ощутила тепло, исходящее от её тела, и тонкую, уже влажную от её возбуждения ткань трусиков под платьем. Я замер, парализованный её смелостью и собственным желанием.

Она водила моей рукой, прижимая её к самой интимной, скрытой части себя, и тихо стонала, уткнувшись лицом в моё плечо. Её дыхание становилось всё чаще. Я чувствовал, как дрожит её тело, как оно откликается на это робкое, через одежду, прикосновение.

Потом она медленно, словно в трансе, опустилась передо мной на колени. В темноте я лишь смутно видел её силуэт. Её руки дрожали, когда она расстегнула мои джинсы. Я не мог вымолвить ни слова, не мог пошевелиться, полностью отданный во власть этого сюрреалистического момента.

Её губы, ещё тёплые и влажные от нашего поцелуя, прикоснулись ко мне. Это был не умелый, страстный минет, каким его показывают в порно. Это было что-то другое. Неумелое, робкое, почти невинное. Короткие, исследующие движения, больше похожие на долгий, странный, влажный поцелуй в самое сокровенное место. Длилось это всего несколько секунд, но каждая из них была растянута до предела, наполнена шоком, невероятным наслаждением и оглушающей нереальностью происходящего.

Затем она резко поднялась. Её дыхание срывалось.

—Мне надо… — она прошептала срывающимся голосом. — Просто… ах…

И прежде чем я смог что-то сказать, она выскользнула из темноты. Я услышал её быстрые, лёгкие шаги по лестнице, хлопок двери на втором этаже.

Я остался стоять в полной темноте, прислонившись к стене, с расстёгнутыми джинсами, с губами, всё ещё горящими от её поцелуя, с головой, идущей кругом от случившегося. Запах её — смесь парфюма, пота и чего-то неуловимого, чисто женского — витал в воздухе. Я был в полном, абсолютном ауте. Это было страшнее комнаты ужасов, невероятнее американских горок и слаще самого сладкого мороженого. И я понимал, что наша детская игра с магией только что перешла в нечто, о чём я не был готов даже помыслить.

Глава 10

Утро в школе было похоже на выход в параллельную реальность. Воздух пах мелом, старыми партами и гуталином — всё теми же запахами, что и всегда. Но для меня всё было иным. Каждый скрип двери, каждый смех в коридоре заставлял меня вздрагивать. Я искал её.

И вот она вошла в класс. Алёна. Та самая. В своей синей школьной форме, с белым фартуком и бантами в каштановых волосах. Для всех это была просто Алёна Петрова, немного рассеянная, тихая девочка, которая сегодня почему-то выглядела особенно задумчивой. Она села на своё место, аккуратно разложила учебники, не глядя на меня.

Но я-то видел. Видел, как её пальцы, те самые, что вчера с такой силой впивались в мою руку на аттракционах, нервно перебирают край страницы. Видел, как она инстинктивно поправляет воротничок блузки, и мне вспомнилось, как мои губы прикасались к этой нежной коже у неё на шее в полумраке подъезда. Она была живым, дышащим напоминанием о вчерашнем вечере, и каждый её вздох, каждое движение казалось мне громким, как выстрел.

Только на большой перемене, в шумной, заполненной детьми столовой, нам удалось ненадолго остаться наедине в конце коридора, у запасного выхода. Она стояла, прислонившись лбом к холодному стеклу окна.

— Лёх… — начал я, но она резко оборвала, не глядя:

— Не надо так меня называть.

В её голосе не было злости. Была усталость и лёгкая паника.

—Я проснулась… и всё ещё тут. Всё ещё… это. — Она жестом показала на своё платье, на себя. — Мама разбудила, назвала Алёной, спросила, как я спала. Всё как обычно. Для них.

Она наконец повернулась ко мне. Её глаза были огромными, испуганными.

—Обратного… не произошло, Сережа. Что-то пошло не так. Я сделал, так как ты сказал. Держал открытку и сказал слова.

Эти слова повисли между нами, холодные и тяжёлые. Это была не игра. Не временное приключение. Магия, которую я призвал, оказалась сильнее и опаснее, чем мы думали. Она не просто переодела Лёху в девчоночью кожу. Она вписала его — её — в реальность, и, похоже, стёрла путь назад.

После уроков она пришла ко мне. Родители ещё не вернулись с работы. В моей комнате, которая снова была комнатой Сергея, а не Анны, мы сидели на кровати, и между нами лежала пропасть из невысказанного.

Она сидела, поджав под себя ноги, и её юбка мягко облегала бёдра. Она не смотрела на меня, а разглядывала свои руки, свои ногти.

— Я помню всё, — тихо сказала она. — Всё, что было… до. Как мы гоняли в футбол. Как дрались с Витькой из 6-го «Б». Как ты разбил коленку, а я тебя тащил до дома. Я помню, что я — Лёха.

Она подняла на меня глаза, и в них было страдающее понимание.

—Но когда я думаю о себе… когда я смотрю в зеркало… я вижу её. И эти воспоминания… они как чужие. Как будто это был другой человек. А вот то, что было вчера… — её голос дрогнул, и она покраснела, — …это кажется настоящим. Более настоящим.

Она замолчала, и тишина в комнате стала густой, насыщенной невысказанными вопросами и страхами. Что, если это навсегда? Что, если Лёхи больше нет? Что мы будем делать?

И под этим слоем страха, глубоко внизу, пряталось другое, более тёмное и тревожное знание. Знание о том, что произошло в подъезде. О её губах на моих. О её дрожащих пальцах, водивших моей рукой. О её робком, неумелом прикосновении губами в темноте. Это знание было живым, горячим шрамом на моей памяти, и оно пульсировало, напоминая, что наши отношения изменились безвозвратно. Мы больше не просто два друга, хранящих сумасшедшую тайну. Мы были парнем и девушкой, связанными магией, страхом и одним шокирующе откровенным вечером. И мы не знали, что делать дальше.

Глава 11

Тишина в комнате стала невыносимой. она давила, наполненная её страхом, моим смятением и тяжелым осознанием возможной точки невозврата. Мы сидели на краю пропасти, и нужно было что-то делать. Что-то безумное.

— Дай мне открытку, — тихо сказал я.

Алёна — Лёха — посмотрела на меня с немым вопросом, но без колебаний достала из кармана своего платья тот самый заламинированный прямоугольник. Женщина в изумрудном всё так же загадочно смотрела на нас из-под стрелок.

Я встал перед ней. Она сидела на кровати, её поза была напряжённой, пальцы впивались в покрывало. Я поднял руку, не касаясь её, направил указательный палец на её грудь, на белый фартук, скрывавший теперь чужую для неё форму. Сердце колотилось где-то в горле. Я боялся, что ничего не выйдет. Боялся ещё больше, что выйдет.

Я сделал глубокий вдох и прошептал слова, которые уже стали частью моего собственного существа:

«Désir qui façonne la chair…»

Воздух в комнате затрепетал. Сначала ничего не происходило. Лицо Алёны оставалось бледным и испуганным. А потом… потом я увидел, как самые кончики её длинных волос начали светлеть и укорачиваться, будто их поглотила невидимая стирательная резинка. Процесс на этот раз был мучительно медленным, будто магия сопротивлялась, не желая отпускать свою добычу.

Я видел, как сглаживаются её округлые щёки, как проступают знакомые скулы Лёхи. Как её шея теряет изящный изгиб, становясь более крепкой. Плечи под форменной блузкой расправлялись, снова становясь угловатыми. Сама блузка и платье начали таять, как мираж, их ткань светлела, грубела, превращаясь в знакомую синюю рубашку и брюки. Длинные волосы отступали, обнажая короткую, взъерошенную мальчишескую стрижку. Исчезли банты, исчез фартук.

Минуту спустя передо мной сидел Лёха. Настоящий, мой лучший друг. Бледный, дрожащий, с широкими глазами, в которых бушевала буря из облегчения и остаточного ужаса. Он схватился за свою грудь, нащупал плоскую, привычную поверхность, потрогал свои короткие волосы.

— Бля… — выдохнул он, и это было самое искреннее и подходящее слово. — Бляяя…

Он вскочил, ощупывая себя, подбежал к зеркалу и долго смотрел на своё отражение, на знакомые черты. Потом обернулся ко мне.

—Вернулся? Настоящий? — его голос снова был низким, хрипловатым.

— Настоящий, — кивнул я, и сам почувствовал, как с плеч сваливается гиря.

Мы молча смотрели друг на друга, и между нами висело всё, что произошло. И прогулка в парке, и тёмный подъезд. Теперь это были воспоминания, которые принадлежали нам обоим, но в совершенно разном ключе.

— Этот «дар»… — наконец произнёс Лёха, с опаской глядя на открытку, лежавшую на столе. — Это же пиздец какой-то. Ты это понимаешь?

— Понимаю, — честно сказал я.

— И это… это только ты можешь? — в его голосе прозвучала нотка вызова.

Он подошёл к столу, схватил открытку. Его пальцы сжали её так, что побелели костяшки. Он сжал губы, сосредоточился и, глядя на свою собственную руку, с силой прошипел:

—Дез… Дезер ки факсон… ла…

Слова повисли в воздухе, плоские и безжизненные. Ничего не произошло. Ни малейшей ряби, ни намёка на изменение. Он попытался ещё раз, вложив в фразу всё своё напряжение, но магия осталась глуха к нему. Открытка была просто куском картона в его руках.

Лёха бросил её на стол, раздражённый и в то же время подавленный.

—Без тебя я не могу… вернуться? — в его голосе прозвучал настоящий, животный страх.

Вот оно. Главное открытие. Я был не просто обладателем ключа. Я был стражем. Тот, кто мог разбудить желание и обтесать плоть, мог и вернуть всё на круги своя. Эта мысль была одновременно пьянящей и ужасающей. В моих руках была не просто игрушка, а реальная власть над телом и, отчасти, судьбой моего лучшего друга.

Мы смотрели на открытку, лежавшую между нами, как на обломок метеорита, упавший с другой планеты. Что делать с этим даром? Сжечь её? Спрятать подальше и сделать вид, что ничего не было? Или… Или это была дверь в мир, полный таких же невероятных, пугающих и порочных приключений, как вчерашний вечер? Ответа у нас не было. Был только тяжёлый, сладкий и опасный груз ответственности, который мы теперь несли вместе.

Глава 12

Открытка лежала между нами на столе, как взведённая граната с выдернутой чекой. Мы уставились на неё, и тишина в комнате гудела от невысказанных вопросов. Первый шок от возвращения Лёхи в своё тело постепенно рассеивался, уступая место жгучему, почти научному любопытству, смешанному со страхом.

— Ладно, — Лёха нарушил молчание, его голос всё ещё был немного хриплым, будто не привыкшим обратно к своей низкой тональности. — Значит, ты — пульт. А эта штука — батарейка. Но какие у этого кнопки?

Он был прав. Мы ничего не знали. Можно ли превратить кого угодно? Или только мальчика в его «женскую версию», как это вышло с нами? А можно ли выбрать образ? Не просто абстрактную «девочку», а кого-то конкретного? Или, может быть, можно изменить не только пол, но и… возраст? Сделать старше? Младше? Границы возможностей манили и пугали одновременно.

— Нужен подопытный, — мрачно констатировал Лёха. В его глазах горел тот же азарт, что и перед тем, как мы вскрыли его старый магнитофон, чтобы посмотреть, что внутри. Только сейчас на кону была не техника, а человеческая плоть.

Идея была чудовищной. Но и невероятно соблазнительной. Этот «дар» требовал изучения. Мы не могли просто запереть его в столе и сделать вид, что его нет. Он был как наркотик — одно прикосновение к нему рождало жажду большего.

— Кого? — спросил я, чувствуя, как в животе завязывается неприятный, но возбуждающий узел.

— Пойдём, поищем кого-нибудь, — предложил Лёха, пожимая плечами. — На улице. Тихого. Чтобы никто не хватился.

Это было безумием. Чистой воды. Но безумием, против которого у нас не было иммунитета.

Мы вышли на улицу. Вечерний воздух был прохладным, и он словно омывал нашу грешную решимость. Мы брели по знакомым дворам, но теперь видели их совсем другими глазами. Каждый прохожий был потенциальным объектом для нашего запретного эксперимента. Старушка на лавочке? Нет, слишком опасно, слишком заметно. Пьяный дядька у подъезда? Фу, брезгливо.

И тут мы увидели его. Витька. Из старшего класса. Тот самый, с которым мы пару недель назад чуть не подрались из-за разбитого мячом окна. Он сидел один на качелях на пустой детской площадке, уткнувшись в телефон. Высокий, нескладный, с вечно злым выражением лица. Идеальная кандидатура. Надоедливый, несимпатичный, и вряд ли кто-то будет его искать, если он вдруг… задержится.

Мы переглянулись. В глазах Лёхи читалось то же самое: «Он».

Сердце заколотилось, отдаваясь глухими ударами в висках. Мы спрятались за углом трансформаторной будки, в двадцати метрах от него. Я достал открытку. Она была тёплой, почти живой на ощупь.

— Ну, — прошептал Лёха, его дыхание стало учащённым. — Давай. Сделай из него… не знаю… девочку. Но только другую. Не как меня. Чтобы мы поняли, можно ли управлять.

Я кивнул, глотая сухой комок в горле. Я сосредоточился на образе. Не на абстрактной «девчонке», а на чём-то конкретном. Я представил светлые, почти белые волосы. Небольшой рост. И… пожалуй, чтобы она была немного младше. Лет на десять. Неуклюжая, долговязая девочка-подросток, а лучше маленькую, хрупкую девочку.

Я поднял руку, направил палец на Витькину спину, вырисовывавшуюся на фоне заката. Я вложил в слова весь этот мысленный образ, всю силу своего желания увидеть эту трансформацию.

«Désir qui façonne la chair…»

Эффект был мгновенным и ошеломляющим. Витька, сидевший на качелях, вдруг выронил телефон. Его спина, ещё секунду назад такая костистая и угловатая, начала сжиматься, будто его рост уменьшался на глазах. Его тёмные, коротко стриженные волосы начали светлеть, становясь соломенного цвета, и удлиняться, превращаясь в пушистые, не очень аккуратные пряди, падающие на плечи. Его синяя куртка и джинсы начали таять, как воск, меняя цвет и текстуру. Ткань светлела, становилась мягче, превращаясь в розовую кофту с оленями и тёмные легинсы. Его ноги, такие длинные и неуклюжие, стали короче, тоньше, а на ногах появились светлые носочки и сандалики в мелкую дырочку.

Всё заняло не больше десяти секунд. На качелях сидела маленькая девочка. Лет пяти. С светлыми, пушистыми волосами, собранными в небрежные хвостики, и в розовой кофте. Она сидела, сгорбившись, и смотрела на свои новые, маленькие руки с изумлением и нарастающим ужасом.

— Бля… — снова выдохнул Лёха, но на этот раз с оттенком благоговейного страха. — Ты… ты это контролировал? Светлые волосы? И… она же теперь мелкая!

Я не мог оторвать от неё глаз. Да. Это работало. Магия была гибкой. Она откликалась на мысленный образ. Мы могли не просто менять пол. Мы могли лепить плоть, как глину, меняя внешность, возраст… Витька, высокий и неуклюжий пацан, теперь был хрупкой девочкой.

Маленькая девочка на качелях подняла голову. Её лицо было бледным, глаза — огромными и полными слёз. Она посмотрела по сторонам, явно не понимая, где она и что произошло. Потом её взгляд упал на нас. Она, должно быть, увидела два пары глаз, горящих из темноты, и её лицо исказилось от паники.

Она вскрикнула — тонко, по-девичьи — спрыгнула с качелей и пустилась бежать, её маленькие ножки в сандаликах зашлёпали по асфальту.

Мы не стали её преследовать. Мы стояли, прижавшись спинами к холодной бетонной стене будки, и слушали, как затихают её удаляющиеся шаги. В воздухе пахло озоном и пылью. Мы только что переступили очередную грань. Мы не просто вернули Лёху. Мы изменили другого человека. Сделали его моложе. Слабее. Другим.

Лёха посмотрел на меня. В его глазах не было ни радости, ни торжества. Был холодный, животный ужас и, как ни странно, уважение.

—Ты… ты бог, — прошептал он. — Или дьявол.

Я посмотрел на открытку в своей руке. Она пульсировала тёплым, едва заметным ритмом, словно живое сердце. Мы получили ответы на свои вопросы. Да, можно было контролировать образ. Да, можно было менять возраст. И это знание было в тысячу раз страшнее, чем сама магия. Потому что теперь у нас не было оправданий. Теперь мы точно знали, на что способны. И эта сила была сладким, разъедающим душу ядом.

Осознание того, что мы натворили, обрушилось на нас не как внезапный удар, а как медленно наступающий прилив ледяной воды. Витька не просто превратился в девочку. Он — теперь она — стала маленькой. Очень маленькой. Пятилетней. И она была одна, напуганная и совершенно дезориентированная в сумеречном дворе.

— Надо её найти, — голос Лёхи прозвучал приглушённо, сдавленно. В нём не было прежнего азарта, только липкий, тошнотворный страх. — Быстро.

Мы выскочили из-за будки. Площадка была пуста. В паре метров от качелей валялся телефон Витьки — последняя ниточка, связывающая его с прежней жизнью. Я поднял его и сунул в карман. Его холодный корпус обжёг мне ладонь.

— Витюша! — тихо позвал Лёха, и это имя, это уменьшительно-ласкательное прозвище, звучало теперь как насмешка над нашим безумием.

Мы бросились на поиски, наш собственный страх придавал ногам скорость. Мы обыскали ближайшие кусты, заглянули в подъезды. И вот, в узкой щели между двумя гаражами, мы нашли её.

Она сидела на земле, поджав под себя ноги, обутые в крошечные розовые сандалики с ремешками. Её светлые волосы были в беспорядке, на пухлых щеках текли грязные слёзы, оставляя блестящие дорожки. Она смотрела на нас огромными, полными ужаса глазами. Витька, который всего полчаса назад с таким презрением смотрел на нас, теперь был хрупким, беззащитным существом.

— Не подходи! — пискнула она, и её голосок был тонким, как колокольчик, и дрожал от страха.

— Вить… Витюшенька, не бойся, — я присел на корточки, стараясь казаться меньше и не таким страшным. — Мы… мы друзья. Мы поможем.

— Я не Витюшенька, придурки! — всхлипнула она. — Я Витек! И я… я стал маленьким! И я девочка!

Она помнила. Она отчётливо помнила, кто она, и это знание, запертое в сознании пятилетнего ребёнка, было, наверное, самой ужасной частью всего этого кошмара. Мы не стали говорить ей правду. Слова застряли бы в горле. Как признаться ребёнку, что ты — чудовище, которое изуродовало его жизнь ради забавы?

— Это… это такое волшебство, — неуверенно сказал Лёха, тоже присаживаясь рядом. — Временное. Мы отведём тебя туда, где ты стал… таким, и всё вернётся. Обещаем.

Она смотрела на нас с недоверием, но её рыдания поутихли. Мы протянули ей руки. Она медленно, нехотя, взялась за них своими маленькими, мягкими ладошками. Её пальчики были ледяными. Мы подняли её на ноги. Она была такой лёгкой, будто полой внутри. Её розовая кофта с оленем была мягкой на ощупь, а тёмные легинсы обтягивали худенькие ножки. Она шла между нами, неуклюже переставляя ноги в своих ботиночках, и время от времени всхлипывала.

Вернувшись на площадку, мы замерли. Воздух вырвался из моих лёгких. Возле качелей стояла женщина. Высокая, с растрёпанными волосами и заплаканным лицом. Это была мама Витьки. Она металась по площадке, звенящим от отчаяния голосом выкрикивая: «Виточка! Виточка, где ты?!»

Увидев нас, ведущих за руки её «дочку», она издала сдавленный крик и бросилась к нам.

—Виточка! Доченька моя! — она схватила девочку на руки, прижала к себе так сильно, что кофта смялась. — Где ты была? Я испугалась до смерти!

Маленькая Виточка замерла в её объятиях, её личико уткнулось в плечо матери. Она смотрела на нас поверх маминого плеча, и в её глазах читалась полная растерянность и немой вопрос: «Что происходит?»

— Мы… мы нашли её там, у гаражей, — проговорил Лёха, краснея. — Плакала.

— Спасибо вам, мальчики! Огромное спасибо! — женщина смотрела на нас с такой безграничной благодарностью, что мне стало физически плохо. Она видела в нас героев, спасителей. А мы были теми, кто украл её сына и подбросил на его место это… это существо.

Она даже не спросила, кто мы. Она была слишком поглощена своим счастьем. Она, всё ещё прижимая к себе молчаливую Виточку, развернулась и быстрыми шагами понесла её домой.

Мы стояли как вкопанные, наблюдая, как они удаляются. Вид розовой кофточки и маленьких ботиночек, мелькающих в темноте, стал нашим приговором. Мы опоздали. Мы не успели вернуть его. Не успели прочитать заклинание. Витька теперь Виточка. Настоящая, зарегистрированная в этой новой реальности. С матерью, которая её любит, и, наверное, с кроваткой с балдахином и кучей кукол.

— В детский сад, — хрипло проговорил Лёха, глядя в пустоту. — Завтра. Надо найти её в детском саду.

Мы повернулись и побрели обратно. Приключение обернулось катастрофой. Наш «дар» был не игрушкой. Он был оружием массового поражения, способным переписывать не только тела, но и чужие судьбы, память близких, саму ткань реальности. И мы, два пятиклассника, держали этот дьявольский артефакт в своих дрожащих руках, не представляя, как им управлять, и к каким ещё чудовищным последствиям приведёт наше следующее «экспериментирование».

Глава 13

На следующий день школа казалась жутковатым карнавалом, где только мы двое знали, что под маской привычной реальности скрывается чудовищная тайна. Мы с Лёхой ловили взгляды, перешёптывались на переменах, но никто — ни учителя, ни одноклассники — не произнёс имени Витьки. Никто не спросил, где он. Я украдкой пробежался глазами по журналу на столе учительницы — в списке Витькиного класса его фамилии не было. Её не вычеркнули. Её там просто никогда не существовало. Магия сделала своё дело чисто, безжалостно переписав историю. Витька исчез не только физически, но и из памяти этого мира. Существовала только Виточка. Пятилетняя девочка.

После уроков мы сидели у меня в комнате, и воздух был густым от безысходности.

—В садик просто так не пройдёшь, — мрачно констатировал Лёха. — Воспитатели не отдадут ребёнка незнакомым пацанам. Скажут, что педофилы.

—Может, подождать её маму у подъезда? Попробовать всё объяснить? — предложил я слабую надежду.

—Она вызовет дурку. Для нас. Или милицию. Она же видела нас вчера. Она думает, что мы добрые самаритяне, а мы придём и скажем: «Здрасьте, это мы вашего сына в дочку превратили, можете на пару минут нам вашу дочку одолжить?»

Он был прав. Любое прямое объяснение звучало как бред сумасшедшего. Нам нужен был план. Хитрый, безупречный и безумный. И тут, как вспышка, в моём сознании родилась идея. Столь же гениальная, сколь и отвратительная.

— А если… — я медленно начал, глядя на Лёху, — …ты станешь ею. Его мамой.

Лёха замер, его глаза округлились.

—Ты… это… в серьёз?

— Вполне. Мы знаем, как она выглядит. Вчера мы её видели. Высокая, каре, синяя куртка. Я могу сосредоточиться на этом образе. Ты станешь её копией. Ты спокойно зайдёшь в садик, скажешь, что забираешь дочку пораньше по делам. Тебе отдадут Виточку, мы уведём её куда-нибудь в тихое место, и я всё исправлю.

Лёха молчал, переваривая. Риск был колоссальным. Но другого выхода не было.

—Блядь, — выдохнул он наконец. — Ладно. Давай. Только… смотри, чтобы всё было как надо. А то я не хочу в сорокалетнюю тётку превращаться навсегда.

Лёха встал посреди комнаты, его поза была напряжённой, лицо — бледным. Я достал открытку. Она была тёплой, почти живой.

Я закрыл глаза, вызывая в памяти образ женщины с площадки. Высокий рост. Плотное телосложение. Длинные каштановые волосы, собранные в небрежный хвост. Простоватые, но не злые черты лица. Синяя пуховая куртка, джинсы, простые сапоги.

Я поднял руку, направил палец на Лёху и прошептал заклинание, вкладывая в него весь этот мысленный портрет:

«Désir qui façonne la chair…»

На этот раз трансформация была ещё более шокирующей, чем все предыдущие. Видеть, как твой лучший друг, костистый пацан, на твоих глазах вырастает, его плечи расправляются, становясь шире, бёдра округляются, а на лице стираются все следы юности, заменяясь взрослыми, немного уставшими чертами… это было сюрреалистично.

Его одежда таяла и перекраивалась. Джинсы становились более свободными, сверху нарастала объёмная синяя куртка. Его короткие волосы вытягивались в длинные, каштановые пряди, которые сами собой уложились в низкий хвост. Рост прибавил сантиметров десять. Через полминуты передо мной стояла мама Витьки. Та самая. Точная копия.

Лёха посмотрел на свои руки — теперь это были руки взрослой женщины, с коротко подстриженными ногтями, без колец. Он потрогал своё лицо, провёл ладонью по груди, ощупывая её новый, солидный объём под курткой.

—Боже… — его голос прозвучал на октаву выше, но с новой, грудной глубиной. — Я… я баба.

Он сделал шаг, и его походка была ещё неуверенной, но тело уже двигалось с иной, более тяжёлой грацией.

—Ладно, — сказал он-она, и в голосе прозвучала решимость. — Поехали. Пока я не передумал.

Мы вышли на улицу. Было странно идти рядом с взрослой женщиной, зная, что внутри — мой перепуганный, но храбрый друг. Мы дошли до детского сада. Лёха глубоко вздохнул, расправил плечи — теперь такие широкие — и уверенной походкой направился к калитке. Я остался в стороне, за углом, сердце колотилось, как отбойный молоток.

Я видел, как он подошёл к воспитательнице, жестикулировал что-то. Его новая, взрослая фигура смотрелась абсолютно естественно. Через несколько минут он вышел обратно, держа за руку маленькую Виточку.

Она была в той же розовой кофточке и тёмных легинсах. На её лице было недоверчивое выражение. Она шла, плетясь за «мамой», и смотрела на свою руку, зажатую в крупной, чужой ладони.

Лёха, не глядя на меня, повёл её в сторону пустыря за садиком. Я последовал за ними на почтительном расстоянии, следя, чтобы нас никто не увидел. Наш план сработал. Мы вытащили Витьку из нового мира, который он не выбирал. Теперь оставалось самое сложное — вернуть его обратно.

Пустырь за детским садом был укрыт от посторонних глаз чахлыми кустами и грудой старого кирпича. Воздух, холодный и промозглый, казалось, вобрал в себя всю грязь и одиночество этого места. Именно здесь, среди сорняков и битого стекла, должна была разыграться развязка нашего чудовищного эксперимента.

Лёха, всё ещё в обличье матери Виточки, крепко держал её за руку. Маленькая девочка в розовой кофточке пыталась вырваться, её светлые брови были гневно сдвинуты, а глаза блестели от слёз и ярости.

—Отпусти! Ты не моя мама! Я тебя не знаю! — её голосок, тонкий и пронзительный, резал тишину.

Я подошёл ближе, доставая из кармана заветную открытку. Она была тёплой, почти пульсирующей, будто насыщенной всей накопленной за эти дни энергией.

—Вить… Виточка, успокойся, — начал я, чувствуя, как слова звучат фальшиво. — Сейчас всё вернётся. Я исправлю.

— Врёшь! — выкрикнула она, и в её взгляде читался не детский испуг, а взрослое, знакомое мне презрение Витьки. — Вы что, совсем ебанутые? Что вы со мной сделали?

Она помнила. Она отчётливо помнила всё. И этот контраст — детское тело и сознание задиристого пацана — был самой жуткой частью всего этого кошмара.

— Смотри, — коротко сказал я и перевёл взгляд на Лёху.

Я поднял руку, сфокусировался на знакомом образе моего друга — его угловатом лице, коротких волосах, худощавом теле в мешковатой одежде. Я прошептал заклинание, и на этот раз вложил в него всё своё желание вернуть всё как было, исправить свою ошибку.

«Désir qui façonne la chair…»

Магия повиновалась мгновенно. Высокая женщина в синей куртке словно начала таять на глазах. Её рост уменьшился, широкие плечи сузились, волосы укоротились, став снова взъерошенными и тёмными. Куртка и джинсы перелились, превратившись в знакомую худи и штаны. Через несколько секунд на месте взрослой женщины стоял Лёха. Бледный, дрожащий, но снова он сам. Он судорожно ощупал своё лицо, свои плоские плечи, с облегчением выдохнув.

— Блядь… — было всё, что он смог выдавить из себя.

Мы оба перевели взгляд на Виточку. Она замерла. Её гнев испарился, уступив место абсолютному, немому изумлению. Её рот был приоткрыт, а глаза, всё ещё большие и детские, бегали от Лёхи ко мне и обратно, пытаясь осмыслить невозможное. Она видела, как взрослая тётка на её глазах превратилась в пацана из параллельного класса.

— Вы… вы колдуны? — наконец прошептала она, и её голосок дрожал уже не от страха, а от потрясения.

— В каком-то смысле, — мрачно ответил Лёха, потирая ладонью своё нормальное, не покрытое косметикой лицо.

Я приготовился снова. Теперь черёд Витьки. Я снова поднял открытку, собираясь с мыслями, чтобы вернуть ему его долговязое, мальчишеское тело.

— Стой.

Один-единственный шёпот, но он прозвучал с такой силой, что я замер. Это сказала Виточка. Она смотрела на нас, и в её взгляде не было ни страха, ни просьбы. Было… решение.

— Не надо, — сказала она тихо, но чётко. — Оставь всё как есть.

Мы с Лёхой переглянулись. В его глазах я прочитал то же непонимание, что бушевало во мне.

—Чего? — не нашёл других слов Лёха.

Виточка сделала шаг вперёд. Её маленькие ручки сжались в кулачки.

—Я сказал… я сказала — не надо. Оставьте меня… такой. Ещё. Ненадолго.

— Ты чего, обалдел? — фыркнул Лёха. — Ты же теперь… девочка! Маленькая!

— Я знаю, — ответила она, и её губы дрогнули в странной, почти мечтательной улыбке. — И знаешь что? Мне… мне понравилось.

Тишина, воцарившаяся после этих слов, была оглушительной. Мы с Лёхой стояли, не в силах вымолвить ни слова, слушая её объяснения, которые сносили крышу сильнее любой магии.

— Там, в садике… — она начала, её взгляд стал отсутствующим. — Со мной все говорили ласково. Держали за руку. Дали мне кашу, которую я в школе ненавидел, а тут она была вкусной. Девочки взяли меня играть, мы строили домик из кубиков… И никто не дразнил меня «дылдой» и не пытался подраться. Никто не кричал. Мама… та, другая…она не пьёт , она так крепко обняла меня вчера. Так крепко… — её голосок дрогнул. — У меня своя комната. Розовая. И куклы. И ко мне все относятся… по-другому. Как будто я… хрустальная.

Она посмотрела на нас, и в её глазах стояли слёзы, но не от горя, а от какой-то непонятной нам, щемящей нежности к этому новому миру.

—Мне там… спокойно. Мне там хорошо. Всего один день… и я отдохнул… отдохнула больше, чем за всю жизнь.

Мы слушали, и наши мозги отказывались это обрабатывать. Витька, вечный задира и забияка, нашёл счастье в том, чтобы быть пятилетней девочкой. Его просьба была не капризом и не шуткой. В его — её — голосе звучала искренняя, глубокая тоска по тому покою и безусловной любви, которые он обрёл в этом невольном обличье.

— Месяц, — тихо попросила она. — Оставьте меня так… на месяц. Пожалуйста.

Мы с Лёхой стояли, совершенно ошеломлённые, глядя на это хрупкое создание, в котором уживались память пацана-задиры и желание маленькой девочки. Наш «дар» оказался не просто силой для превращений. Он был ключом к самым потаённым, самым неожиданным желаниям. И мы только что узнали, что Витька, оказывается, всю свою жизнь отчаянно хотел быть Виточкой. Хрустальной, любимой и ни от кого не зависящей. И мы, сами того не желая, подарили ему это. Теперь нам предстояло решить — забрать этот подарок обратно или стать соучастниками в самом странном и трогательном бегстве от реальности, которое только можно было представить.

Возвращение Виточки в детский сад оказалось до смешного, до жутко простым. Ворота, которые несколько часов назад с таким трепетом покидала её «мама» в лице Лёхи, теперь были для нас просто железной преградой. Мы, два обычных пацана, просто подошли к калитке и позвали воспитательницу.

— Мы сестрёнку привели! — бойко, с подобострастной улыбкой, сказал Лёха, указывая на Виточку, которая робко держала меня за руку.

Воспитательница, полная, добродушная женщина, даже не удивилась.

—Ах, Виточка, ну конечно! — улыбнулась она, открывая калитку. — Беги, девочка, ребята уже на площадке!

И всё. Ни вопросов, ни подозрений. Реальность, которую выткала магия, была прочной и незыблемой. Для этого мира Виточка всегда была здесь. Она была одной из них.

Перед тем как переступить за ворота, Виточка обернулась. Её круглое, детское лицо было серьёзным. Она посмотрела на нас — не взглядом напуганного Витьки, а каким-то новым, глубоким пониманием. Она помахала нам своей маленькой ручкой с короткими, аккуратными пальчиками. Не было в этом жесте ни злости, ни прощания. Была тихая, спокойная благодарность. И обещание.

Потом она развернулась и побежала. Её розовая кофточка мелькала между деревьями, а светлые хвостики прыгали в такт её шагам. Она вприпрыжку подбежала к группе детей, что-то крикнула, и через секунду её уже водили в хороводе. Её смех, звонкий и чистый, долетал до нас сквозь осенний воздух.

Мы стояли у забора и смотрели. Минут пять. Десять. Мы видели, как она качается на качелях, закинув голову и глядя в небо. Как она сосредоточенно что-то строит в песочнице с другими девочками. Как она, споткнувшись, упала на коленки, и воспитательница, подбежав, ласково отряхнула ей ладошки. На её лице не было ни злости, ни обиды — только легкая гримаска, а потом она снова убежала играть.

Она не играла в девочку. Она была ею. Полностью и без остатка. Витька, его память, его обиды и его злость — всё это никуда не делось. Оно просто… отодвинулось. Уступило место чему-то более простому, более светлому и желанному.

Мы побрели домой. Первые пятнадцать минут шли в абсолютном молчании. Воздух был холодным, и он обжигал лёгкие, очищая их от сладковатого запаха детского сада и пыли с пустыря.

— Блядь, — наконец выдохнул Лёха, и это слово прозвучало не как ругательство, а как констатация всего необъятного, что мы только что пережили. — Он… она… ей там правда лучше.

Я мог только кивнуть. Слова были лишними. Мы видели это своими глазами. Это не была игра. Это было бегство. Побег из мира, где тебя дразнят «дылдой», где надо постоянно доказывать свою крутость, где родители вечно на работе, а единственный язык общения — кулаки. В мир, где тебя обнимают, где с тобой говорят ласково, где можно просто играть в куклы и быть счастливым, не оправдывая ничьих ожиданий.

— И что… мы теперь, получается, сделали ему добро? — спросил Лёха, и в его голосе прозвучала настоящая растерянность.

— Не знаю, — честно ответил я. — Мы сделали… то, чего он хотел. Хотя сам он, наверное, до этого никогда бы не додумался.

Мы снова замолчали, каждый переваривая эту мысль. Наш «дар», эта тёмная, пугающая сила, обернулась неожиданной гранью. Она могла быть не только орудием для шалостей или причинения зла. Она могла исполнять самые потаённые, самые невысказанные желания. Даже те, которые человек боялся признать самому себе.

— На месяц, сказала, — тихо произнёс Лёха. — Значит, через месяц… будем возвращать.

— Если захочет, — добавил я.

Мы посмотрели друг на друга. Эта оговорка висела в воздухе между нами. А если не захочет? Если Витька предпочтёт навсегда остаться Виточкой? Что мы будем делать тогда? Принимать решение за него? Силой возвращать в мир, который он ненавидел?

Мы дошли до моего подъезда. Темнота сгущалась, зажигая в окнах жёлтые квадраты. У нас в кармане лежала открытка, тёплая и живая. Но теперь она казалась в тысячу раз тяжелее. Она была не просто ключом к превращениям. Она была ключом к чужим душам, к их самым сокровенным тайнам и самым больным ранам. И мы, двое пятиклассников, неожиданно для себя стали хранителями этих тайн. И это бремя было страшнее и ответственнее, чем любая магия.

Глава 14

Воздух после школы был пронизан прохладой и странным ощущением нереальности. Вчерашние события — Виточка, её тихая, полная смирения просьба — висели между нами тяжёлым, невысказанным грузом. Мы шли молча, избегая смотреть друг на друга, пока у кинотеатра «Октябрь» не наткнулись на яркую, многоцветную афишу.

На ней была изображена пара, застывшая в страстном поцелуе на фоне какого-то заграничного города. Женщина с распущенными волосами цвета воронова крыла, в алом, облегающем платье, обнажающем плечи. Мужчина в элегантном тёмном костюме, его рука сжимала её тонкую талию. Название фильма было выведено иностранными, манящими буквами: «Порыв ветра в Риме». Это был не наш, советский, про комсомольцев и ударные стройки. Это было окно в другой мир — мир гламура, страсти и взрослой, ничем не стеснённой красоты.

— О, смотри! — Лёха ткнул пальцем в афишу, и в его глазах вспыхнул прежний, авантюрный огонёк, на время затмивший вчерашнюю тревогу. — Говорят, там чуть ли не раздеваются! Пошли?

Идея была заманчивой, как запретный плод. Но реальность, как всегда, оказалась суровой. Суровая женщина в кассе, бросив на нас взгляд поверх очков, отрезала:

— До шестнадцати не пропускаем. Фильм для взрослых. Документы?

Мы отступили, чувствуя себя унизительно маленькими и ущербными. Эти картинки, эти обещания страсти снова оказались за стеклом, как когда-то те журналы в папке отца. Мы стояли на тротуаре, раздосадованные и остро ощущающие свою юность, почти детство.

И тут Лёха повернулся ко мне. В его глазах горела та самая, знакомая мне по прошлым экспериментам, искра.

— Серега, а давай... — он понизил голос. — Давай станем как они. Прямо вот как на картинке. Чтобы мы были... ну, точная копия. Красивые, взрослые, чтобы на нас оборачивались.

Я смотрел на него, уже понимая, к чему он клонит. Сердце застучало чаще.

— И... — он сделал паузу, и в его взгляде мелькнуло озорство, — ...в этот раз девушкой будешь ты. По очереди же. Справедливо. Сделай нас такими, как эти двое. Только... тебе же нужна отражающая поверхность?

Мысль ударила, как обухом. Я, Сергей, в теле женщины с афиши. Не пионерки Анны, а этой роскошной, взрослой дивы. Страх и какое-то тёмное, порочное любопытство сковали меня. Я кивнул, оглядываясь вокруг.

— Нужна... — пробормотал я. — Что-то вроде зеркала.

Мы свернули в ближайший парк, нашли самую глухую, заросшую старыми липами аллею. И тут я увидел её — большую лужу от вчерашнего дождя, лежавшую между корнями старого дуба. Вода в ней была почти неподвижной, тёмной, превратившись в идеальное, хоть и призрачное зеркало, в котором отражались клочки серого неба и верхушки деревьев.

— Идеально, — прошептал я, подходя к краю лужи.

Я встал так, чтобы видеть в тёмной воде своё отражение — знакомое, мальчишеское лицо Сергея. Лёха встал рядом, его плечо почти касалось моего. Я достал из внутреннего кармана куртки открытку. Она отозвалась на моё прикосновение лёгкой, едва уловимой вибрацией.

Я закрыл глаза, отбрасывая страх, и начал собирать в голове не абстрактный образ, а точную копию пары с афиши. Я представил его — мужчину. Высокого, с идеальной стрижкой, в том самом тёмном, безупречно сидящем костюме. Широкие плечи, уверенная осанка, сильные руки. Её — женщину. Её осиную талию, которую почти охватывала ладонь мужчины. Её высокую грудь, подчёркнутую декольте алого платья. Длинные, смоляные волосы, ниспадающие волнами. Изысканные черты лица, яркие губы, дерзкий взгляд.

Я открыл глаза, глядя на наших двойников, дрожащих в тёмной воде лужи. Я поднял руку, направил палец на это водное отражение и вложил в шёпот всю силу собранного мысленного образа, всю мощь желания стать ими, слиться с этим глянцевым идеалом:

«Désir qui façonne la chair...»

Магия пришла не извне, а изнутри, рождаясь из самого отражения в луже. Она потекла через меня, как ток, и я почувствовал, как мир перекашивается. Это было не просто изменение — это была перезапись, замещение.

Я видел, как в мутном зеркале воды мальчишеское лицо Лёхи начинает расплываться, его черты плавятся и складываются заново, становясь зрелыми, уверенными, незнакомыми. Его отражение обретало широкие плечи в тёмном пиджаке, твёрдую линию подбородка, короткую, ухоженную стрижку.

И тогда волна накрыла меня. Ощущение было сродни падению в ледяную воду и одновременному ожогу. Я почувствовал, как увеличивается мой рост, как растут и перестраиваются кости, становясь тоньше, изящнее. Дикий, стремительный зуд пробежал по коже головы, и я ощутил, как сзади, по спине, тяжёлым, шёлковым потоком рассыпаются длинные, густые волосы. Под кожей зародилась новая, странная тяжесть — сначала одна, потом вторая. Грудь. Она наливалась, тяжелела, становясь полной и невероятно чувствительной, и я почувствовал, как ткань моей одежды превращается в нечто иное — в гладкий, скользящий шёлк алого платья, обтягивающего новые, соблазнительные округлости. Ткань мягко сжимала талию, которая стала невероятно узкой и хрупкой.

Я посмотрел вниз, на своё тело, уже не своё. Алое платье, открывающее плечи и ключицы, подчёркивало бледность кожи. На ногах — туфли на высоком, тонком каблуке. Я поднял руку — тонкую, изящную, с длинными пальцами и ухоженными ногтями, покрытыми алым лаком.

Я поднял взгляд на Лёху. Настоящего. Мальчика больше не было. Передо мной стоял Он. Тот самый с афиши. Высокий, статный, в идеально сидящем тёмном костюме. Его лицо было зрелым, уверенным, с лёгкой тенью улыбки в уголках губ. Он был потрясающе красив, и от этого вида у меня перехватило дыхание.

Он медленно подошёл ко мне. Его движение было плавным, властным, взрослым. Он взял мою руку — ту самую, с алым лаком на ногтях. Его пальцы, большие и тёплые, сомкнулись вокруг моих, и это простое прикосновение вызвало в моём новом теле странную, тёплую дрожь.

— Ну что, дорогая? — произнёс он, и его голос был низким, бархатистым, с лёгким акцентом изысканности, как у актёров в дублированных фильмах. — Кажется, мы опаздываем на сеанс.

Мы вышли из парка уже другой парой. Не просто повзрослевшими, а ставшими воплощением глянцевой мечты. Он — в своём безупречном костюме, я — в алом платье, с развевающимися на ветру тёмными волосами. Прохожие буквально останавливались, провожая нас взглядами. Мужчины смотрели на меня с нескрываемым восхищением, женщины — с завистью. Это было сюрреалистично. Мы были не собой. Мы были картинкой, ожившей афишей.

Мы подошли к кинотеатру. Та же самая кассирша, увидев нас — двух явно несоветских, роскошно одетых людей, — на мгновение застыла с открытым ртом, потом засуетилась, подобострастно улыбаясь, словно перед ней были не просто зрители, а важные иностранные гости. Её взгляд скользнул по моему платью, по его идеальному костюму, и в нём читалась не только почтительность, но и лёгкая растерянность от такого непривычного вида в нашем сером городе.

— Два билета на «Порыв ветра в Риме», — сказал Лёха, и его голос звучал так, будто он только что сошёл с экрана. Он положил на стойку купюру, и его движения были лишены мальчишеской неуклюжести — только уверенная грация.

Мы прошли в полумрачный зал, пахнущий парфюмом и дорогим табаком. Экран был огромным. Когда заиграла музыка и появились первые кадры, Лёха — нет, Он — положил свою руку мне на обнажённое плечо. Тяжёлую, тёплую. Его прикосновение прожигало кожу. Я не стала отстраняться. Вместо этого я откинулась на спинку кресла, чувствуя, как шёлк платья скользит по чувствительной коже груди, а его ладонь на моём плече становится точкой сосредоточения всего моего существа. Мы смотрели фильм про взрослую страсть, и я, глядя на экран, видела наше собственное отражение — двух красивых, идеальных людей на свидании. И это осознание было сильнее любого сюжета, слаще любого заграничного фильма. Желание, обтесавшее нашу плоть, на этот раз сделало нас не просто другими. Оно сделало нас божествами с бумажной афиши, и пьянящий вкус этой иллюзии был почти невыносим.