Илона Петровна, моя свекровь, подняла бокал. Ее юбилей мы, конечно, отмечали у меня. В моей, доставшейся от бабушки, «двушке». Стол ломился от салатов, которые я строгала два дня, и курицы, которую я запекала с ночи.
— Спасибо, деточки, что собрались! — пропела она, обводя взглядом мою кухню. — Пятьдесят пять — дата серьезная. И мечты у меня серьезные. Я ведь, Любаша, не о цветах мечтаю...
Тут бы мне напрячься, но я глупо улыбалась, ожидая тоста.
— Я мечтаю о прописке. Здесь, у вас.
У меня вилка из рук выпала. Звякнула о тарелку. Я посмотрела на мужа. Рустам сидел, не моргнув глазом.
— Мам, вообще не вопрос, — Рустам взял ее за руку. — Сделаем тебе подарок. После праздников займемся.
Я окаменела. Вот так. Просто. «Не вопрос». В моей квартире.
Вечером, когда я мыла горы посуды (свекровь уехала домой, «уставши»), я взорвалась.
— Рустам, ты в своем уме? Какая прописка?
— Люб, ты чего? — он искренне удивился, отрываясь от телефона. — Маме надо. Ей для поликлиники хорошей надо прикрепиться, там льготы.
— У нее своя квартира есть! И поликлиника!
— Ну, там плохая, а здесь хорошая. Тебе жалко, что ли? Это ж просто штамп в паспорте, Любаш. Никто твою квартиру не отберет.
«Просто штамп». От этой фразы у меня задергался глаз. Я десять лет выплачивала кредит, который бабушка брала на ремонт этой квартиры. Я выбирала этот диван, этот смеситель. А теперь «просто штамп».
Начался ад. Илона Петровна, видимо, восприняла слова сына как уже свершившийся факт.
Она начала «приживаться».
Сначала она привезла свой фикус. Огромный, пыльный, в треснутом горшке. Поставила его на мой чистый подоконник, заявив, что «цветку нужен свет». Потом появились ее тапочки. Стоптанные, розовые, пушистые. Они демонстративно стояли у входа, рядом с моей обувью.
— Любаша, а суп у тебя жидковат, — заявляла она, приходя без звонка «проведать деточек». — Мужчину надо кормить сытно. Вот я, когда пропишусь, научу тебя мои фирменные котлеты делать.
Рустам молчал. Он вообще превратился в тень. Он сидел на кухне, опустив глаза в тарелку, и кивал.
— Да, мам.
— Вкусно, мам.
— Конечно, мам.
Меня он перестал замечать. Я стала функцией, которая должна была обеспечить его маме комфортный «просто штамп».
— Люб, ну что ты начинаешь? — шипел он на меня ночью, когда я пыталась возмутиться. — Это моя мать! Я не могу ей отказать! Она меня одна растила!
Апофеоз наступил в субботу. Я вернулась из магазина с тяжеленными сумками. Открываю дверь, а Илона Петровна стоит в моем коридоре с рулеткой. Рядом — Рустам, который держит конец этой рулетки.
— О, Любочка, а мы тут мерим, — радостно сообщила свекровь. — Я хочу свой трельяж старинный перевезти. Вот сюда, к стеночке, он отлично встанет.
— Какой трельяж? — у меня из рук выпал пакет с молоком.
— Ну, мой! Из моей квартиры. Зачем ему там стоять, если я все равно скоро тут буду прописана. Надо же обживаться. Рустамчик сказал, ты не против.
Я посмотрела на мужа. Он отвел взгляд. Он, блин, отвел взгляд.
И в этот момент у меня внутри что-то щелкнуло. Перегорело. Вся обида, вся злость, вся усталость — всё схлопнулось в одну ледяную, спокойную точку.
Я молча разулась. Прошла на кухню, поставила сумки. Вымыла руки.
Они так и стояли в коридоре с этой рулеткой.
— Мама права, — сказала я тихо.
Рустам удивленно поднял на меня глаза. Илона Петровна победно улыбнулась.
— Конечно, Рустам. Маме надо обживаться. Маме нужен комфорт. Я всё поняла. И я как раз приготовила вам обоим подарок. В честь… ну, в честь прописки.
Я улыбнулась так сладко, как никогда в жизни.
— Подарок? — свекровь аж просияла. — Любаша, умница! Я знала, что ты девочка понятливая!
Я кивнула в сторону нашей спальни.
— Пройдите. Он там.
Рустам, явно обрадованный, что конфликт исчерпан, пошел первым. Свекровь — за ним, уже прикидывая, что я могла подарить. Золотую цепочку? Путевку?
Я осталась в коридоре. Я слышала, как открылась дверь спальни.
Потом была тишина. Секунд пять.
А потом раздался вой Илоны Петровны.
— ЧТО ЭТО?!
Я медленно вошла в комнату. Посреди спальни стояли три аккуратно собранных чемодана. В них лежали вещи Рустама. Его рубашки, его ноутбук, его бритвенные принадлежности. Сверху — его стоптанные тапки.
— Люб… — Рустам побледнел. — Люба, я не понял.
— Ты все понял, — я взяла его паспорт со стола. — Ты же обещал маме решить вопрос с пропиской. Вот, решай. Ты сейчас едешь к маме. Вместе со своим трельяжем, фикусом и мамиными котлетами. И завтра же подаешь заявление на выписку из моей квартиры.
— Ты меня выгоняешь?! — взвизгнул он.
— Нет, дорогой. Я отпускаю тебя к маме. Ты же не можешь ей отказать. Она тебя одна растила.
Илона Петровна побагровела.
— Да я… Да я на тебя… Ты змея! Ты моего сына из дома!
— Это мой дом, Илона Петровна. А вы хотели «просто штамп». Так вот, ваш главный «штамп» — ваш сын. Забирайте. Полный комплект. Вам же надо обживаться? Вот и обживайтесь. Вместе. В вашей квартире.
Рустам заметался.
— Люб, подожди! Ну как я… У мамы же…
— У мамы что? — я прищурилась. — Поликлиника плохая? Ничего, потерпишь. Главное, мама рядом. Она тебе и супчик сварит, и рубашечки погладит.
Он-то знал, что она не сварит. Она ему всю жизнь рассказывала, какая она жертвенница, а сама не работала и жила на алименты, а потом на его зарплату. Готовить она ненавидела. Гладить — тем более.
Он посмотрел на меня с такой тоской, что мне на секунду стало его жаль. Но потом я вспомнила рулетку в коридоре. И тапочки. И «просто штамп».
— Чемоданы тяжелые, — сказала я. — Давай, Рустам. Маме надо помогать.
…
Я развелась с ним через два месяца. Он пытался вернуться. Звонил, писал.
Говорил, что «все осознал».
Особенно он «осознал», когда Илона Петровна запретила ему играть в компьютер по ночам («электричество жжет!») и начала кормить его гречкой на воде («для экономии»).
Последнее, что я от него слышала, — это голосовое сообщение: «Люб, забери меня, она мне в борщ лук жареный не кладет!».
Я заблокировала его номер.
Налила себе вина в красивый бокал. Включила музыку. В моей тихой, чистой, моей квартире.
Прописку они хотели. Ну, прописала. Каждому — по заслугам.