Продолжение.
Их жизнь в старой мельнице обрела новый, странный ритм. Лёшка по-прежнему ходил на реку, ловил рыбу, собирал то, что выбрасывал город, но теперь у него был дом. Не просто укрытие от дождя и ветра, а место, где его ждали. Шерстень, всегда голодный и верный, и она — Аврора.
Она почти не говорила. Только иногда, в моменты тишины, когда ветер утихал и слышно было лишь потрескивание свечи, она могла прошептать одно-два слова: «Холодно» или «Темно». Лёшка в ответ закутывал ее в свой единственный, менее рваный, платок, или двигал свечу ближе, чтобы свет падал на ее фарфоровое лицо.
Он продолжал ее чинить. Это стало его навязчивой идеей. Он притащил с городской свалки старые часовые механизмы, обломки граммофона, медные трубки. Он не понимал, как устроена ее хрустальная душа, о которой кричал Воронцов, но он учился. Методом проб и ошибок. Иногда он задевал что-то не то, и Аврора вздрагивала всем телом, издавая тихий, жужжащий звук боли. Лёшка тогда отскакивал, бормоча извинения, чувствуя себя ужасно.
Однажды он нашел маленькое, треснувшее зеркальце. Осторожно поднес его к лицу Авроры.
—Смотри, — сказал он. — Это ты.
Вишневые глаза широко раскрылись. Она смотрела на свое отражение долго и пристально. Потом ее исправная рука медленно поднялась и дотронулась до щеки.
—Я, — прошептала она. Это было не вопросом, а утверждением. Осознанием.
С того дня она стала меняться. Она начала следить за его движениями еще внимательнее. Как-то раз Лёшка вернулся с пустыми руками, продрогший и голодный. Он сел в углу, спрятав лицо в коленях. Отчаяние, старый знакомый, снова сжимало его горло. Через какое-то время он почувл легкое прикосновение. Аврора, медленно, скрипя каждым суставчиком, сошла с ящика и, подойдя, положила свою грубую, самодельную руку ему на голову. Жест был бесконечно нежным.
— Не грусти, — проскрипел ее механический голос.
Лёшка расплакался. Впервые за много лет. Он плакал, а она стояла рядом, неподвижная и прочная, как ангел-хранитель, собранный из хлама и боли.
Он решил добыть для нее настоящие детали. Его жалких запчастей со свалки было недостаточно. Нужно было идти в город, в район богатых особняков, где жили часовщики и ювелиры. Это было рискованно. Воронцов и его прихвостень Мельник могли быть еще в поисках.
Он дождался темноты. Оставив Шерстня сторожить Аврору, он пробрался через спящие улицы к дому Воронцова. Особняк был погружен во мрак, лишь в одном окне мерцал огонек. Лёшка, как тень, скользнул к каретному сараю. Он знал, что у богачей часто хранится разный хлам — сломанные механизмы, старые приборы.
Дверь была не заперта. Внутри пахло лошадьми, кожей и маслом. И в углу, закиданный старыми попонами, стоял тот самый черный чемодан Мельника. Сердце Лёшки заколотилось. Он открыл его. Внутри лежали инструменты — тонкие, точные, блестящие. Набор миниатюрных отверток, пинцеты, катушки с золотой и серебряной проволокой, маленькие шестеренки, сверкающие как драгоценности. Это был клад.
В этот момент снаружи послышались шаги и голоса. Лёшка прижался к стене, затаив дыхание.
—...абсолютно нигде, ваше превосходительство, — это был голос Мельника. — След простыл. Мальчишка, судя по всему, местный бродяга. Их тут десятки.
—Он должен был ее продать! — рычал Воронцов. — Или разобрать! Я не могу допустить, чтобы мое творение... Оживало без моего контроля! В ее сознании заложены основы морали, логики... Что, если она начнет мыслить самостоятельно?
Лёшке стало холодно. Воронцов боялся не потерять собственность. Он боялся, что его творение станет свободным.
— Мы найдем, — успокаивал Мельник. — Я разместил незаметные объявления о награде за старую куклу. Рано или поздно кто-то клюнет.
Они прошли мимо, направляясь к дому. Лёшка, не дыша, подождал, пока их шаги затихнут, затем схватил чемодан и выскользнул наружу. Он бежал, не оглядываясь, чувствуя, как тяжесть инструментов бьется о его ногу. Теперь у него был шанс.
Вернувшись на мельницу, он показал добычу Авроре. Ее глаза будто вспыхнули изнутри. Она протянула руку и дотронулась до блестящих инструментов, будто узнавая их.
Работа закипела. С новыми инструментами все пошло иначе. Лёшка, под руководством едва уловимых подсказок Авроры — она могла указать взглядом на нужную деталь или издать одобрительный щелчок, — начал вскрывать сложный механизм в ее груди. Он был похож на хитроумнейшие часы, переплетенный с чем-то, напоминающим нервные узлы из тончайшей серебряной нити. В одном месте нить была оборвана, несколько шестеренок погнуты — следы той самой «истерики» госпожи Воронцовой.
Лёшка работал ночами напролет. Он не спал, его глаза слипались от усталости, но он чувствовал, как с каждым движением пинцета, с каждой установленной на место шестеренкой, Аврора становится... живее. Ее движения становились плавнее, взгляд — осознаннее. Она начала помогать ему, держа мелкие детали своей грубой рукой.
И вот настал день, когда он установил последнюю, крошечную шестеренку. Он отодвинулся, вытирая пот со лба. Аврора сидела неподвижно. Потом ее грудь слабо взвибрировала. Механизм внутри зашумел, но на этот раз звук был ровным, мелодичным, как тихая музыкальная шкатулка. Она медленно подняла голову.
И улыбнулась.
Это была не просто гримаса механизма. Это была настоящая, теплая, человеческая улыбка, преображавшая все ее фарфоровое личико. Глаза сияли.
— Лёшка, — сказала она. И ее голос был уже не скрипучим шепотом, а чистым, серебряным колокольчиком. — Я целая.
Он не мог вымолвить ни слова. Просто смотрел на нее, и в его душе распускалось странное, новое чувство — гордости, счастья и чего-то еще, чего он не мог назвать.
В этот момент Шерстень, дежуривший у входа, громко и тревожно зарычал. Лёшка подскочил к щели в стене. По тропинке к мельнице, освещая путь фонарями, шли несколько человек. Впереди — Воронцов и Мельник. А рядом с ними... старьевщик, которому Лёшка иногда сдавал находки. Старьевщик жадно показывал пальцем на мельницу. Награда сработала.
— Они здесь, — прошептал Лёшка, отскакивая от стены. Сердце упало. Страх, холодный и липкий, сжал его горло.
Аврора встала. Ее лицо стало серьезным.
—Он не должен меня забрать, — сказала она тихо. — Я не вещь.
— Но что делать? — в панике спросил Лёшка. — Нас окружили!
Аврора посмотрела на свои руки — на изящную фарфоровую и на грубую, сделанную им. Потом ее взгляд упал на старый, полуразрушенный механизм мельничного колеса.
—Я могу... остановить их, — сказала она. — Но ненадолго. Нам нужно бежать.
— Бежать? Куда?
—В мир, — просто ответила она.
Шаги уже раздавались у самой двери. Послышался голос Воронцова:
—Выходи, мальчишка! Верни мне мою собственность, и я заплачу тебе! Будь благоразумен!
Лёшка посмотрел на Аврору. Она смотрела на него с безграничным доверием. Он кивнул.
Аврора подошла к стене, к которой крепились остатки приводных ремней и шестеренок мельницы. Она вскрыла маленький лючок на своем запястье, и оттуда выскользнул тонкий, похожий на шип, провод из серебряной нити. Она воткнула его в ржавый механизм.
— Отойди, — сказала она.
И закрыла глаза.
Сначала послышался тихий гул, исходивший от нее самой. Потом он перешел на механизм мельницы. Ржавые шестеренки, десятилетиями не двигавшиеся, с оглушительным скрежетом провернулись. Затрещал деревянный каркас. Снаружи послышались крики удивления и страха. Яркий свет фонарей плясал за щелями в стенах.
— Что это?! Что она делает?! — закричал Мельник.
Воронцов что-то бешено рычал в ответ.
С грохотом обрушилось одно из огромных, прогнивших лопастных колес, едва не придавив одного из слуг. Люди в панике отскочили от двери. В хаосе и пыли, под аккомпанемент рвущихся ремней и воя старых механизмов, Лёшка схватил чемодан с инструментами, свистнул Шерстню, и они с Авророй выскользнули через задний лаз, скрытый зарослями лопуха.
Они бежали прочь от мельницы, от реки, от всей своей старой жизни. Оглянувшись, Лёшка увидел, как над крышей мельницы бьются снопы искр, будто древний дух механизма на мгновение проснулся, чтобы защитить их.
Они выбежали на пустырь. Впереди была дорога, уходящая в ночь и в неизвестность.
Аврора остановилась, чтобы перевести дыхание. Ее механизм тихо пел.
—Куда теперь? — спросил Лёшка, все еще не веря, что они сбежали.
Она повернулась к нему. Луна вышла из-за туч, и ее свет озарил ее фарфоровое личико и грубую, бережно починенную руку.
—Неважно, — сказала Аврора, снова улыбаясь своей теплой, живой улыбкой. Она взяла его за руку. Ее прикосновение было уверенным и твердым. — Теперь мы вместе. И мы свободны.
И они пошли по дороге — мальчик-сирота, бродячий пес и механическая душа, обретшая свободу. Впереди был целый мир, полный опасностей и чудес. Но они больше не были одиноки. Они были целой вселенной, умещавшейся в крепко сцепленных руках — человеческой и механической, — и этого было достаточно, чтобы начать все сначала.