Сверло взвыло где-то за стеной, и Анфиса Марковна открыла глаза. Показалось? Она прислушалась — тишина. Только старые ходики в коридоре отмеряли секунды с тем же упорством, с каким отмеряли их последние сорок лет. А теперь вот — три недели без Бориса.
Она поднялась, накинула халат — тот самый, махровый, польский, что Борис выменял у спекулянта Жорика на два тома Дюма, — и поплелась на кухню. Чайник уже свистел, хотя она не помнила, чтобы ставила его. Впрочем, в последнее время она многого не помнила. Вчера искала очки полчаса, а они на носу болтались. Позавчера забыла, что суп варится, — хорошо, соседка Зинаида Павловна учуяла гарь и прибежала стучать.
— Анфиса Марковна, вы там живы? — надрывалась Зинаида Павловна, колотя в дверь кулаком размером с небольшую дыню. — Пожар, что ли, у вас?
— Живее всех живых, — отозвалась Анфиса Марковна, выключая плиту. — Просто задумалась.
Задумалась. Это теперь её официальная версия для всех случаев жизни. Задумалась, когда вместо сахара в чай насыпала соли. Задумалась, когда пришла в магазин и забыла, зачем. Задумалась, когда...
Чашка Бориса стояла на столе. Синяя, с отбитой ручкой, которую он сам приклеил эпоксидкой лет десять назад. Ручка смотрела влево. Анфиса Марковна нахмурилась — Борис всегда, всегда ставил чашку ручкой вправо. Это была его маленькая причуда, над которой она подшучивала:
— Борь, ты что, с чашкой здороваешься за руку каждое утро?
— А то, — отвечал он невозмутимо. — Вежливость — основа долгих отношений. Вот мы с ней уже двадцать лет дружим, и ни одной трещины, кроме той, что я сам заделал.
Анфиса Марковна развернула чашку правильно и налила чаю. Память подкидывала картинки, как заевшая пластинка — то одну и ту же, то вразнобой. Вот Борис читает газету, прицокивая языком на особо возмутительных местах. Вот чинит её любимые часики — те самые, с кукушкой, что сломались в семьдесят восьмом. Вот стоит в очереди за апельсинами к Новому году, машет ей рукой — мол, всё в порядке, уже почти у прилавка...
В комнате что-то упало. Анфиса Марковна вздрогнула, расплескав чай. На полу лежал томик Чехова — тот самый, что Борис перечитывал каждую осень. Странно, он же стоял плотно между Толстым и Тургеневым, как ему удалось вывалиться?
Она подняла книгу, раскрыла наугад: "Никто не хотел умирать". Рассказ "Палата номер шесть", страница сто двадцать три. Борис любил этот рассказ, хотя она никак не могла понять — почему. Депрессивный же, тяжёлый.
— Это про то, что жизнь — штука ценная, даже когда кажется невыносимой, — объяснял он. — Вот смотри, даже в сумасшедшем доме люди цепляются за каждый день.
Она поставила том на место, но он словно не хотел влезать между соседями. Пришлось подвинуть всю полку. И тут она заметила — книги стояли не по алфавиту, как Борис всегда расставлял, а в странном порядке: Чехов, Есенин, Толстой, Вампилов, Евтушенко, Распутин, Гоголь. Ч-Е-Т-В-Е-Р-Г.
Четверг? Какой четверг? Сегодня вторник... или среда? Она глянула на отрывной календарь — среда, 16 октября 1985 года. Завтра четверг.
— Спятила совсем, — пробормотала Анфиса Марковна. — Мало того, что с чашками разговариваю, так ещё и в книгах послания ищу.
Но на следующий день, в четверг, пришло письмо. От племянницы Бориса из Новосибирска, той самой Людмилы, которую они видели последний раз лет пятнадцать назад на похоронах её матери.
"Дорогая тётя Фиса! — начиналось письмо фамильярно, хотя никто и никогда не называл её тётей Фисой. — Узнала о вашей утрате. Примите мои соболезнования. Дядя Боря был замечательным человеком. Я сейчас в Москве по делам, остановилась у подруги. Можно я загляну к вам? Очень хочется повидаться, поддержать вас в трудную минуту. Ваша любящая племянница Люда".
Анфиса Марковна перечитала письмо дважды. Любящая племянница, как же. Та самая, что на мамины похороны приехала с мужем-прохиндеем и два дня выпытывала у Бориса, не осталось ли после сестры сберкнижки. Борис тогда так рассвирепел, что Анфиса Марковна боялась — инфаркт хватит.
Она положила письмо на стол и пошла готовить обед. Надо же, Людмила. В Москве по делам. Интересно, по каким таким делам? И откуда узнала про Бориса — они же никому из дальней родни не сообщали.
На кухне её ждал новый сюрприз. Старые шахматы, которые пылились на антресолях последние лет десять, стояли на столе. Доска была раскрыта, фигуры расставлены. Но не в начальной позиции, а в какой-то середине партии. Белый ферзь угрожал чёрному королю, две ладьи зажимали его в углу.
Анфиса Марковна села, уставилась на доску. Позиция была знакомая, очень знакомая. Где-то в глубине памяти шевельнулось воспоминание — жаркий июль, дача Петровых, она играет чёрными, Борис — белыми. Он тогда загнал её в такую ловушку, что она сдалась через три хода. А потом...
А потом он сделал ей предложение.
— Анфиса Марковна, — сказал он тогда, убирая фигуры. — А давайте сыграем одну партию длиною в жизнь? Вы — чёрными, я — белыми, и чтобы никто не проиграл?
Она тогда рассмеялась:
— Борис Семёнович, это же против правил!
— А мы установим свои, — ответил он и достал кольцо.
Простое серебряное колечко, которое она носила сорок лет и сняла только в морге, чтобы надеть ему на палец. Пусть будет с ним.
Слёзы покатились сами собой. Она смахнула их рукавом и вдруг заметила — пешка е7 чуть выдвинута вперёд. Если её подвинуть на е5, то... Она передвинула пешку. Теперь у чёрного короля появлялся выход.
Вечером, ложась спать, она обнаружила свою любимую брошь — камею с профилем какой-то римлянки — в кармане Борисового пиджака. Того самого, что висел в шкафу и ждал своей участи. Зинаида Павловна советовала отдать вещи в комиссионку или раздать нуждающимся.
— Зачем вам это всё? — причитала соседка. — Только нервы травить. Отдайте — и дело с концом.
Но Анфиса Марковна не могла. Ещё рано. Ещё больно даже смотреть на эти рубашки, галстуки, тот дурацкий свитер с оленями, который она связала ему к шестидесятилетию...
Брошь лежала глубоко в кармане, завёрнутая в носовой платок. Борис подарил её на тридцать пятую годовщину свадьбы, выменяв у того же Жорика на полное собрание сочинений Ленина.
— Зачем Жорику Ленин? — удивилась тогда Анфиса Марковна.
— А зачем Жорику камея? — парировал Борис. — У него всё есть — вот он и меняется от скуки. А нам с тобой красота нужнее, чем двадцать пять томов, которые всё равно никто не читает.
Она приколола брошь к халату и села на кровать. Что происходит? Совпадения? Но какие странные совпадения — книги, выстроенные в слово "четверг", письмо племянницы, пришедшее в четверг, шахматная партия из дня их помолвки, брошь в кармане пиджака, который она хотела отдать...
— Борь? — тихо позвала она в темноту. — Это ты?
Ходики в коридоре пробили полночь. Больше ничего не произошло.
Утром она проснулась с ясной головой и чётким пониманием — Борис с ней разговаривает. Непонятно как, непонятно почему, но это он. Её Борис, который всегда был молчуном, а тут как прорвало — после смерти.
— Ну что ж, — сказала она, наливая чай в его чашку (ручка снова смотрела влево). — Давай поговорим. Только ты уж давай знаки почётче, а то я старая стала, туго соображаю.
Словно в ответ со стола упала салфетка. Анфиса Марковна подняла её — обычная льняная салфетка с вышитыми инициалами "А" и "Б". Их свадебный подарок от Борисовой мамы, царствие ей небесное.
День прошёл спокойно. Людмила не появлялась, вещи вели себя прилично. Только под вечер, когда Анфиса Марковна собралась почитать перед сном, все книги на полке снова перестроились. На этот раз получилось: В-О-К-З-А-Л.
— Вокзал? — удивилась она. — Борь, какой вокзал? Ты же терпеть не мог вокзалы. Говорил, что там всегда воняет то ли тоской, то ли селёдкой.
Но утром, разбирая старые квитанции в ящике серванта (искала рецепт на сердечные капли), наткнулась на жёлтый листок — квитанция камеры хранения Казанского вокзала, номер 1945. Год их свадьбы. Дата на квитанции — 2 октября 1985 года. За две недели до смерти Бориса.
Ключ нашёлся там же, в конверте с надписью "Важное". Маленький, с биркой "КХ-1945".
Анфиса Марковна задумалась. Ехать на вокзал? Одной? А вдруг это всё ей кажется, и она просто сходит с ума от горя? Зинаида Павловна вон вчера намекала, что неплохо бы к врачу сходить, нервы подлечить.
Но книги на полке снова перестроились. Теперь там читалось короткое: И-Д-И.
— Командир нашёлся, — проворчала Анфиса Марковна, но пошла одеваться.
В камере хранения пахло именно так, как говорил Борис — тоской пополам с селёдкой. Дежурная, женщина с обесцвеченной чёлкой и усталыми глазами, посмотрела на квитанцию с подозрением:
— Это не ваша вещь. Тут мужчина сдавал.
— Муж мой сдавал, — объяснила Анфиса Марковна. — Он... умер недавно.
Женщина смягчилась:
— Ой, извините. Примите соболезнования. Щас принесу.
Она вернулась с небольшой металлической коробкой — такие раньше использовали для хранения фотопластинок.
— Тяжёлая, — предупредила дежурная. — Осторожнее.
Анфиса Марковна дождалась, пока доедет до дома, прежде чем открыть коробку. Руки дрожали — то ли от волнения, то ли от старости.
Внутри лежали письма — её письма Борису с фронта (она работала медсестрой в госпитале), его письма ей. Фотографии — свадебная, где они оба такие молодые, что самой не верится; она с новорождённым Вовкой на руках (Вовка теперь в Комсомольске-на-Амуре, на стройке века); Борис на фоне Останкинской башни...
А под всем этим — конверт. Новый, белый, с надписью "Фисе". Только Борис называл её Фисей — сокращённо от Анфисы.
Она вскрыла конверт. Внутри — два листа. Первый — завещание, заверенное нотариусом. Всё имущество — ей. Кооперативная квартира, дача, сберкнижка. Ни копейки родственникам.
Второй — письмо:
"Фиса, родная моя! Если ты это читаешь, значит, я уже там, а ты — здесь. И значит, все прошло как надо. Не пугайся, я не привидение и не полтергейст (помнишь, мы смотрели фильм в кинотеатре "Художественный"?). Просто когда очень любишь, смерть — не помеха. По крайней мере, ненадолго.
Я знаю про Людмилу. Она приходила ко мне в больницу, когда ты уехала за лекарствами. Предлагала "помочь" с документами. Намекала, что тебе одной будет тяжело. Врала, что вы договорились. Я её выгнал, но знаю — она вернётся. Они с мужем уже всё рассчитали — как отсудить половину квартиры, а то и всю. У них адвокат знакомый, говорят, пройдоха редкий.
Завещание я написал месяц назад, пока силы были. Нотариус — Петров Иван Семёнович, контора на Сретенке, дом 15. Хороший мужик, всё сделал как надо. Копия у него.
А теперь главное. Фиса, я буду рядом, пока ты не научишься жить без меня. Не знаю, как я это сделаю и плевать, что для этого потребуется, но я буду рядом. Обещаю. Если что — двигай вещи. Я пойму. Чашка ручкой влево — всё хорошо. Вправо — нужна помощь. Книги могу переставлять — ты же у меня умная, прочтёшь.
И ещё. В серванте, за томиком Пушкина, конверт. Там пять тысяч — на чёрный день. Людмиле ни слова. Вообще никому ни слова. Это наши с тобой деньги, я их годами откладывал. Хотел в Крым съездить, к морю. Не успел. Ты съезди за нас обоих, ладно?
Люблю тебя. Всегда любил. Буду любить и там, куда ухожу. Твой Борь.
P.S. Людмила боится собак. Очень боится. Так, к слову".
Анфиса Марковна прижала письмо к груди. Слёзы текли и текли, но это были другие слёзы — не от горя, а от... она не знала, от чего.
Вечером позвонила Людмила:
— Тётя Фиса? Это я, Люда. Можно я завтра зайду? Часиков в одиннадцать?
— Заходите, — спокойно ответила Анфиса Марковна. — Только предупреждаю — у меня собака. Овчарка. Большая.
— С-собака? — в голосе Людмилы появились нервные нотки. — Откуда собака?
— После Бори осталась, — соврала Анфиса Марковна. — Рекс его зовут. Добрый, но к чужим недоверчивый. Так что если придёте — звоните в дверь три раза, я его закрою на кухне.
Людмила что-то промямлила про перенос встречи и отключилась.
Анфиса Марковна поставила чашку Бориса на стол. Повернула ручкой влево.
— Спасибо, Борь, — сказала она в пустоту. — За всё спасибо.
Утром чашка стояла так же, ручкой влево. А рядом лежала фотография — та самая, свадебная, где они оба молодые и счастливые. На обороте Борисовым почерком было написано: "Вместе навсегда".
Людмила больше не звонила. Зато через неделю пришло письмо от её мужа — с угрозами судом, если "тётя Фиса не одумается и не поделится наследством с единственной племянницей покойного". Анфиса Марковна отнесла письмо к нотариусу Петрову. Тот покрутил в руках, хмыкнул:
— Пусть попробуют. Завещание железобетонное. Да и оснований нет — Борис Семёнович в здравом уме был, я могу подтвердить. Не волнуйтесь, Анфиса Марковна. Ничего у них не выйдет.
Дома её ждал сюрприз. На столе стояли две чашки — её и Бориса. Обе ручками влево. А между ними — путёвка в санаторий «Форос», май 1986 года. Откуда путёвка? Она же не покупала...
Но это уже было неважно. Важно было другое — Борис рядом. Пусть она его не видит, не слышит, не может обнять. Но он здесь, следит, чтобы с ней всё было хорошо. И однажды, когда придёт её время, они снова будут вместе. А пока...
А пока она поедет в Крым. За них обоих. И будет жить — за них обоих. Потому что жизнь — штука ценная, даже когда кажется невыносимой. Борис всегда это знал.
Она взяла его чашку, налила чаю и подняла, как бокал:
— За нас, Борь. За нашу партию длиною в жизнь, где никто не проиграл.
Чашка в её руках потеплела. Не от чая — тот уже остывал.