ГЛАВА 9
Дом Мархи наполнялся густой, удушающей атмосферой безысходности. В воздухе витали запахи бедности — затхлость старой мебели, дешевый одеколон, призванный перебить запах перегара, и едва уловимый аромат тлена, пронизывающий каждую вещь в этом жилище. Ибрагим сидел за кухонным столом, мрачно уставившись в пустую бутылку из-под водки. Его лицо было одутловатым и нездоровым, глаза — мутными, словно затянутыми пеленой. Семилетняя Лейла, невероятно красивая девочка с большими карими глазами — точная копия Мархи в детстве, — сидела на потрепанном диване и пыталась читать старый потрепанный учебник, украдкой поглядывая на отца с неподдельным страхом. Каждый ее мускул был напряжен, каждая клеточка тела готова была к бегству при малейшем признаке опасности.
Марха стояла у плиты, ее движения были резкими, отрывистыми. Она все еще кипела от унижения после дневной встречи с Асланом в магазине, и это внутреннее напряжение читалось в каждом ее жесте, в скованности плеч, в сжатых кулаках. Мысли о том, как она должна была выглядеть в его глазах — постаревшая, уставшая, бедная — терзали ее, не давая покоя.
Внезапно телефон Ибрагима издал звук входящего сообщения. Это был кто-то из его старых собутыльников. Он медленно поднял взгляд, и его мутные глаза остановились на Мархе, выискивая малейшие признаки вины. "А что это твой бывший жених сегодня в селе объявился?" — просипел он сиплым от алкоголя голосом, и в его тоне слышалась смесь подозрения и раздражения. "Видели, как он из магазина выходил. Небось, тебе шашни новые завел?" Марха, не оборачиваясь, сквозь стиснутые зубы бросила: "Угомонись, Ибрагим. Он батарейки покупал. Мы случайно столкнулись. Не выдумывай."
"Случайно?" — Ибрагим тяжело поднялся, пошатываясь, и сделал несколько неуверенных шагов в ее сторону. "Знаю я эти ваши 'случайности'! Он тебе, наверное, опять свою помощь навязывал? Хочет меня унизить, показать, кто тут теперь хозяин? Хочет поиграть в благодетеля?" Марха резко повернулась, ее лицо исказилось от гнева и долго копившегося раздражения: "Я ему отказала! Сказала, чтобы он не лез в нашу жизнь! Доволен? Или тебя только скандалы радуют? Тебе только и нужно, чтобы я унижалась!"
Ибрагим подошел к ней вплотную, его дыхание с тяжелым запахом перегара било в лицо: "А почему отказала? Гордая очень? Или боишься, что я узнаю? Может, ты с ним тайком встречаешься, когда я в городе? Может, он уже и не такой бедный, раз может позволить себе помогать?" Лейла, испуганно сжавшись на диване, тихо пролепетала, и в ее голосе слышались слезы: "Папа, не надо! Мама ничего плохого не сделала! Она всегда дома, она всегда со мной!" Ибрагим резко обернулся на нее, переключая свой гнев: "Молчи! Взрослые разговаривают! Читай свою книжку, двоечница! Не лезь не в свое дело!"
В этот момент в Мархе что-то окончательно оборвалось. Годы накопленной усталости, унижений, бедности и разочарований вылились в один тихий, но леденящий душу монолог. Ее голос звучал почти шепотом, но каждая фраза была отточенным кинжалом, вонзающимся в самое сердце: "Знаешь, о чем я иногда думаю, глядя на все это? О том, что лучше бы я тогда вышла за него. За Аслана. Да, он был 'сельским', да, он был бедным. Но он был мужчиной. Настоящим. Человеком слова. А не тем, во что превратился ты. И у нас был бы свой дом, а не эта развалюха, в которой даже окна нормально не закрываются. И моя дочь не сидела бы в страхе, прижавшись к стене, и не смотрела бы на родителей с ужасом. Она бы росла в любви и заботе, а не в постоянном страхе."
В комнате повисла гробовая, давящая тишина, нарушаемая лишь тиканьем старых часов на стене. Ибрагим смотрел на нее с открытым ртом, будто его ошпарили кипятком. Он не ожидал такой откровенной жестокости, такого прямого удара в самое больное место. Его лицо побелело, глаза выдали смесь ярости, неподдельной боли и беспомощности. Он не нашел слов, не нашел достойного ответа. Лишь с силой, так что стекла задрожали, хлопнул дверью и вывалился из дома, оставив за собой тяжелое молчание. Марха медленно, будто все силы покинули ее, опустилась на стул и закрыла лицо руками, понимая, что перешла черту, о которой потом будет жалеть. Но в то же время она чувствовала странное облегчение — наконец-то она сказала то, что годами копилось в ее душе. Лейла осторожно подошла и молча обняла ее, прижимаясь к матери с детской нежностью. В их и без того хрупком мире появилась новая, опасная трещина, и Марха с ужасом думала о том, к каким последствиям это может привести, и как теперь жить дальше после таких слов.
ГЛАВА 10
Просторная квартира Аслана в новом элитном доме была воплощением успеха и финансового благополучия. Стильный современный ремонт, дорогая мебель из натурального дерева, последние модели бытовой техники — все здесь говорило о достатке и безупречном вкусе хозяина. Панорамные окна от пола до потолка открывали захватывающий вид на ночной город, усыпанный миллионами огней. Но при всей своей роскоши и безупречности, квартира производила странное впечатление — в ней чувствовалась какая-то стерильная, ледяная пустота. Полное отсутствие личных вещей, фотографий, каких-либо мелочей, создающих уют, делало ее похожей на дизайнерский макет, а не на жилое пространство. Аслан стоял у огромного окна, бесцельно глядя на мерцающий городской пейзаж. В его руке был стакан с чистой водой, но он даже не прикасался к нему. Сцена в сельском магазине и ледяное сообщение Мархи не выходили у него из головы, вызывая сложную смесь обиды, жалости и сдерживаемого гнева. Он мысленно вновь и вновь прокручивал их мимолетную встречу — ее осунувшееся лицо, грубые от работы руки, бедную одежду, и каждый раз его сердце сжималось от боли.
Он медленно отошел от окна и направился к барной стойке, взяв свой телефон. Пальцы сами потянулись к старым, давно не используемым контактам. Его взгляд задержался на номере Руслана — его старого армейского друга, который сейчас работал в правоохранительных органах и имел доступ к различным базам данных. Аслан набрал номер, несмотря на поздний час, понимая, что друг, скорее всего, уже спит. "Руслан? Прости, что поздно. Не спишь?" — помолчав пару секунд, пока на том конце провода сонный голос отвечал что-то неразборчивое, он продолжил: "Да, все нормально. Дело есть. Неофициальное." Он тяжело вздохнул, глядя на свое отражение в темном стекле окна, и его собственное лицо казалось ему чужим и усталым. "Мне нужно кое-что узнать. По Ибрагиму, помнишь, того, с кем я в универе учился?" — "Да, тому самому. Интересует его нынешнее состояние. Работа, долги, если есть. Встречался ли с законом. Вся подноготная." Выслушав ответ, Аслан кивнул, хотя друг не мог этого видеть: "Да, тихо и без шума. Я обязан тебе. Спасибо, друг."
Положив трубку, он почувствовал странное смешанное чувство — облегчение от того, что начал действовать, и гнетущий стыд за то, что переступил через свои принципы, решившись на такое вторжение в чужую жизнь. Но образ бедности Мархи, ее уставшие глаза и отвергнутая помощь не давали ему покоя, заставляя идти на крайние меры. Он должен был узнать правду, какой бы горькой и неприглядной она ни оказалась.
На следующий день в сельской школе проходил скромный утренник, посвященный началу учебного года. Сквозь пыльные окна пробивались лучи осеннего солнца, освещая скромные украшения из бумаги и детские рисунки на стенах. Дети в своей лучшей одежде читали стихи, пели песни, стараясь изо всех сил. Лейла, в простеньком, но чистеньком платьице, стояла на самодельной сцене. Она рассказывала стихотворение, и ее чистый, звонкий голосок разносился по залу, заставляя улыбаться даже самых строгих учителей. Девочка была невероятно красива, и ее природный талант был виден даже в этой простой, почти аскетичной обстановке. Среди родителей, скучающих на задних рядах, незаметно стоял Аслан. Он приехал под благовидным предлогом встречи с директором по поводу возможной спонсорской помощи школе, но его взгляд был прикован только к ней — к этой хрупкой девочке с большими, как у Мархи, глазами, в которых отражалась вся чистота и незащищенность детства.
После выступления Лейла стремительно сбежала со сцены и подбежала к Мархе, которая сидела одна, в стороне от других, более благополучных матерей. "Мама, я хорошо?" — спросила она, сияя от счастья и ожидая одобрения. Марха обняла ее, и на ее изможденном, постаревшем не по годам лице на мгновение появилась настоящая, светлая улыбка, преображая все ее существо: "Очень хорошо, дочка. Лучше всех. Я так тобой горжусь." Аслан наблюдал за этой сценой, и его сердце сжалось от щемящей, почти физической боли. Он видел, как Лейла тянулась за стаканом с компотом, и ее рукав случайно задрался, открывая небольшой, но явный синяк на тонкой детской руке — тот самый оттенок желтовато-зеленого, который говорит о том, что травма была получена несколько дней назад.
В этот момент его телефон тихо вибрировал в кармане. Это было сообщение от Руслана. Короткая, но исчерпывающая выдержка: «По твоему вопросу. Долги есть, и немаленькие. Пару раз был задержан за мелкое хулиганство в пьяном виде. Работы нет. В общем, полная картина, как ты и предполагал.»
Аслан медленно поднял взгляд от телефона и снова посмотрел на Лейлу, на этот зловещий синяк, на ее счастливое, ничего не подозревающее лицо, а потом на изможденное, постаревшее лицо Мархи, на котором затаилась вечная тревога. В его глазах загорелся холодный, решительный огонь, а губы сжались в тонкую, твердую линию. Простая жалость и ностальгия по прошлому, которые он так долго лелеял, превратились во что-то другое, более сильное и определенное — в острое чувство ответственности, в жгучую потребность защитить тех, кто не может защитить себя сам, в осознание того, что больше оставаться в стороне — преступно. Он тихо развернулся и вышел из школы, но теперь он точно знал, что время пассивного наблюдения закончилось. Пришло время действовать, и он был готов к этому, чего бы это ни стоило.