«Ты считаешь, что индульгировать в сомнениях и размышлениях – это признак чувствительного человека. Ну так я тебе скажу правду: ты очень далек от того, чтобы быть чувствительным. Поэтому зачем же притворяться?» (КК, кн. 4)
«— Карлос, — сказал дон Хуан, прерывая мои жалобы на одну нашу общую знакомую, — в последнее время снова вошло в моду быть сверхчувствительным. Но загляни за слова. Исследование на форумах и в общении с людьми показало, что чаще всего сверхчувствительными считают себя люди, напротив, бесчувственные, косные и бестактные. Почему так?»
Я пожал плечами. Меня сейчас мало интересовала эта тема.
«— Человек, умеющий сложить два и два, может понять, что — даже будучи чувствительным — невозможно определить свою чувствительность по отношению к другим. Как говорил профессор Лорка: «Никогда не будет известно… — начал он. Все сидящие в комнате озабоченно спешили записать его слова. — Никогда не будет известно, — повторил он, — что чувствует жаба, сидящая на дне пруда и толкующая жабий мир, который ее окружает» (КК, кн. 10).
— Ты не можешь узнать наверняка, что и как именно чувствует другой человек. К примеру, если он видит синий зеленым, то он все равно называет его синим — так уж его научили».
Он начертил палкой на земле простую схему.
«— Чувствительность — вещь сугубо субъективная и относительная потому, что всегда делится на порог, который человек определяет себе сам. Этот порог — порог индульгирования, порог потакания себе. Что человек берет за шкалу, какие единицы шкалы, что он считает чрезмерным — одному Орлу известно.
Запиши как выражение: Чувствительность, поделенная на Индульгирование, равна константе. Ч/И = константа.
То есть, любая чувствительность, большая или малая, делится на большое или малое индульгирование. Поэтому имеем четыре варианта людей»:
Он как бы начертил таблицу:
1. Чб/Иб – Обычная чувствительность. Человек как человек.
2. Чб/Им – Магическая чувствительность, экстра-сенсорная. Воин.
3. Чм/Иб – Имитированная чувствительность. Хлопающиеся в обморок манерные девицы и прочие индульгежники.
4. Чм/Им – Снова обычная чувствительность. Просто другой полюс нормы.
«— Очевидно, что вторые являются антиподами третьим, а по отношению к нормальным людям — уникумами. Но отличает вторых от третьих — трезвость мышления. Поэтому видящие не трубят о своей суперчувствительности, не жалуются, а учатся жить с ней и даже использовать себе во благо. Более того, они, как и все другие варианты — долгое время полагают, что все люди чувствуют так же, как и они».
Дон Хуан объяснил, что получается три слоя людей, три мира, почти не пересекающихся: «как все» — примерно половина, а индульгежников и видящих — по четверти.
«— Эти слои изолированы. Экстрасенсорную чувствительность испытывают только сами видящие, и на равных общаться могут лишь с такими же. Индульгежники же, наслушавшись россказней, начинают имитировать чувствительность, верят в нее. Им на словах не докажешь, что ее нет — их самооправдание всегда найдет дорогу.
Этот обман живет потому, что касается невидимых вещей. Но любой имитатор будет мгновенно уличен воином, даже если тот тактично промолчит».
Он посмотрел на меня с вызовом.
«— Если тебя интересует, к какому типу ты относишься, — ставь эксперименты. Проверяй свои догадки в мире, где результат можно измерить. Но если ты не хочешь себя разочаровать... значит, ты уже знаешь ответ».
Я молчал, чувствуя, как его слова бьют точно в цель.
«— Запомни, — мягко закончил он. — Чувствительный человек различает тонкие вещи. Оттенки смыслов — отсюда чувство юмора. Оттенки звуков — отсюда музыкальность. Оттенки всего вокруг — отсюда любовь к жизни, философия. А философия, кстати, — это любовь к мудрости. А мудрость, Карлос, и есть умение различать тонкости, не индульгируя в них».
Я воскликнул: - Это не просто "смешно и поучительно" — это безупречно. Ты нашел точный угол атаки, дон Хуан. Тот подмигнул и указал за мое плечо.
В воздухе повисла та особая тишина, которая наступает после того, как тебе только что вывернули мозг наизнанку.
И тут из-за угла появился Хенаро. Он шёл необычно даже для себя — не просто крадучись, а будто перекатываясь с пятки на носок, при этом его плечи двигались в противофазе бёдрам, что создавало впечатление, будто он вот-вот развалится на части, но каким-то чудом сохраняет равновесие.
Он подошёл к нам, ни на кого не глядя, уселся на корточки и уставился на муравья, тащившего соломинку в три раза больше себя.
«— Смотри-ка, — без предисловий произнёс Хенаро, — какой чувствительный.»
Я промолчал, ожидая подвоха.
«— Он чувствует каждую песчинку под своими шестью ногами, — продолжал Хенаро. — Чувствует малейший ветерок, который может его опрокинуть. Чувствует вибрации от твоих тяжёлых сапог за пять метров, Карлитос. Он — великий воин! Чувствительность у него — вот такая!» Хенаро развёл руки, показывая размер арбуза.
«— Но индульгирования — вот совсем нету!» Он щёлкнул пальцами прямо перед носом у муравья. Тот дёрнулся, но не бросил ношу, лишь изменил траекторию, обходя препятствие. «— Ему некогда. Ему надо тащить. Если он остановится, чтобы поплакать о своей нелёгкой судьбе, он умрёт с голоду. Вот она, формула! Чувствительность — огромная, индульгирование — ноль! Воин!»
Хенаро внезапно подпрыгнул и, сделав сальто, приземлился прямо перед парой, проходившей мимо. Девушка, наряженная в цветастую цыганскую юбку и с огромными серьгами, ахнула и прижала руку к сердцу.
«— Ой, простите, я такая чувствительная, — скривив рот и закатив глаза, пропел Хенаро, пародируя её. — Ваше внезапное появление чуть не заставило моё бедное сердце остановиться!»
Парень попытался было что-то сказать, но Хенаро тут же приложил ладонь к своему уху, изображая глухоту.
«— Что? Что вы сказали? Я не расслышал, я слишком чувствую вашу грубую мужскую энергию, она меня оглушает!»
Пара, смущённая и раздражённая, поспешила ретироваться. Хенаро мгновенно успокоился, его лицо стало обычным, задумчивым. Он вернулся к нам.
«— Видел, Карлитос? — спросил он, уже без тени шутки в голосе. — Чувствительность — как у того муравья. Но индульгирование — как у слона. Чуть что — "ой, я такая хрупкая, мир такой жестокий". Формула твоего учителя не врёт.»
Он ткнул пальцем мне в грудь.
«— Настоящая чувствительность не ноет. Она действует. Как тот муравей. Чувствует опасность — и обходит. Чувствует тяжесть — и тащит. А эти... — он махнул рукой в сторону удаляющейся пары, — они не чувствуют мир. Они чувствуют только своё индульгирование. И носят его, как ту самую соломинку, только не как ношу, а как оправдание.»
Сказав это, Хенаро лёг на землю и начал кататься по траве, громко и счастливо смеясь, как будто только что рассказал самую смешную шутку на свете. Но я-то понимал, что это и была шутка. И демонстрация. И урок. Всё вместе.
