Байкал никого не отпускает с пустыми руками. Летом 95-го я понял это на собственном опыте, когда озеро выбросило на поверхность то, что 20 лет назад люди в погонах пытались уничтожить.
20 лет я проработал геологом и сходил половину Сибири с поисковыми партиями. Искали все подряд — от угля до редкоземельных металлов. Знал каждую складку местности — от Красноярска до Читы. Умел читать породу, как открытую книгу.
Но когда моя жена полгода умирала от рака, я понял, что вся эта наука, все открытия, весь смысл, который я видел в работе, ничего не стоит перед лицом настоящего горя. После похорон не смог оставаться в том же городе, в той же квартире, где все напоминало о ней. Бросил институт, и через знакомого устроился егерем в Баргузинский заповедник.
Кордон Мишиха на восточном берегу Байкала оказался именно тем, что нужно. Глушь, до ближайших соседей 40 километров, связь только по рации. Думал, здесь найду покой и забвение.
Но к середине 90-х даже в заповедной тайге стало неспокойно. Браконьеры пошли наглые: с автоматами черные лесорубы вырубали кедр вахтовым методом, подкупая руководство. Закон до этих мест не дотягивался, и всякий сброд это понимал.
А потом аномальная жара выбросила на поверхность то, что должно было остаться похороненным навсегда. И люди, которые знали про мою дочь больше, чем я сам, объяснили мне цену моего любопытства.
Вода помнит все. Байкал особенно. Он может 20 лет держать секрет на дне, а потом в один жаркий июль выбросить его на поверхность. Как дохлую рыбу.
15 июля 1995-го года я поднялся, как всегда, в 6 утра. Но уже на пороге почувствовал: день будет тяжелым.
Воздух стоял недвижимый, густой, пропитанный запахом нагретых камней и пересохшей травы. Такой жары на Байкале не помнили даже старожилы из Усть-Баргузина. Уже месяц температура держалась выше 35 градусов, и озеро, словно больной зверь, обмелело, обнажив каменистое дно там, где всегда плескалась вода.
Я шел по знакомой тропе вдоль восточного берега, проверяя, что стало с нерестилищами хариуса после такого обмеления. Под ногами скрипела пожелтевшая трава. Кедровки молчали в ветвях, даже комары кусали вяло, будто жара выпила из них всю злость. Байкал лежал как зеркало — без единой волны.
И это тоже было неправильно, потому что озеро должно дышать, а оно замерло. К 10 утра, когда солнце уже нещадно палило, дошел до Соснового залива. Обычно там глубина 2 метра – хорошее место, чтобы лодку поставить или искупаться после долгого перехода.
Но сейчас вода ушла, и посреди обмелевшей бухты из озера торчала металлическая конструкция, которой там быть не должно было. Я остановился на берегу и долго смотрел на эту штуку, пытаясь понять, что это такое. Сооружение размером с баню, сваренное из толстого металла, серая краска облупилась пятнами, как короста.
По периметру лежали бетонные блоки, тяжелые, для утяжеления. Это сразу было понятно. Сверху люк, заваренный наглухо.
Сварка грубая, но надежная. Сбоку второй выход, тоже запечатанный, но не так основательно. Никаких табличек, номеров, опознавательных знаков.
Но я 20 лет проработал геологом, видел разную технику, и по сварке, по форме люков понял сразу — советское производство. Военная приемка.
Не геологическое оборудование. Не метеостанция. Что-то из тех вещей, о которых не говорят вслух.
Разулся, зашел в воду по колено. Вода вокруг объекта была теплая, необычно для Байкала даже в такую жару, с металлическим привкусом, который почувствовал языком. Понюхал.
Пахло ржавчиной, но не простой, а особой. От сплавов, которые использовали в оборонке. Я таких запахов нахлебался в экспедициях, когда находили заброшенные военные склады.
Обошел конструкцию кругом, присел на берегу, закурил. В голове крутились вопросы. Один другого тревожнее. Что это такое? Когда затопили? Почему именно здесь, в заповеднике, где каждый камень на учете? И главное, кто знает о существовании этой штуки?
Солнце поднялось выше, жара стала совсем невыносимой. Я допил теплую воду из фляжки и пошел обратно на кордон. По дороге думал, как написать рапорт Петрову.
В таких делах лучше не досказать, чем пересказать. Это я усвоил еще в институте, когда мы находили неучтенные радиоактивные источники. На кордоне сел за стол, достал чистый лист.
Написал коротко:
«Во время планового обхода территории, в районе Соснового залива обнаружен неизвестный объект техногенного происхождения. Требуется выяснение принадлежности и возможной экологической опасности для акватории озера».
Больше ничего не добавил. Вечером вышел в эфир по расписанию. Петров принял доклад.
Голос был спокойный, но я уловил в нем что-то настороженное: «Передам выше, Николай Иванович. Пока ничего не предпринимай, жди указаний».
Лег спать с тяжелым чувством в груди. Что-то подсказывало: эта находка изменит мою тихую жизнь на кордоне. Но насколько сильно, я тогда даже представить не мог.
17 июля, ближе к вечеру, когда жара немного спала, я сидел на крыльце и чинил сеть для ловли хариуса. Работа не сложная, но требует внимания. Каждую ячейку нужно проверить, подтянуть или заменить порванную нить.
В такой тишине хорошо думается: руки заняты привычным делом, а голова свободна для размышлений. Услышал звук мотора, когда лодка была еще далеко, за мысом. Звук был ровный, мощный, не рыбацкий «Ветерок» и не егерский «Нептун», а что-то более серьезное.
Я отложил сеть, прислушался. Мотор работал уверенно, без перебоев. Лодка шла прямым курсом к кордону, не сворачивая к рыбным местам и не замедляясь у каменистых мелей. Когда она показалась из-за мыса, я сразу понял: это не туристы и не рыбаки.
«Прогресс 4» — белый, служебного вида, с мощным подвесным мотором. В лодке двое мужчин в штатском. Сидят ровно, руки на коленях, смотрят прямо на кордон. Такую посадку не спутаешь ни с чем. Видел ее не раз в разных местах и в разные времена.
Лодка причалила к моему причалу. Мужчины вышли синхронно, без лишних движений. Старший — лет пятидесяти, среднего роста, в светлой рубашке и темных брюках. Лицо обычное, запоминающееся только своей незапоминаемостью.
Младший — около сорока, чуть выше ростом, такой же неприметный.
Оба в хорошей обуви, не туристической, а городской, но крепкой. Подошли к крыльцу, старший достал удостоверение:
— Сидоров. Комитет природных ресурсов. Это мой коллега Кузнецов. Нужно поговорить, — спокойно, но твердо произнес старший.
Фамилии слишком простые, удостоверения правильные, но в глазах было что-то другое. Не та усталость, что у чиновников от бумажной работы, а другая, от работы с людьми.
Пригласил их в избу, поставил чай.
Сидоров говорил ровно, без эмоций, как диктор сводки погоды:
— Объекта в заливе не существует. В отчетах его не было, и не будет. Если появятся разговоры или слухи среди местных жителей, туристов, коллег, могут возникнуть серьезные проблемы с работой.
Я слушал и думал: «Ну вот. Началось».
За три года работы в заповеднике привык, что если что-то кажется подозрительным, то так оно и есть. Но чтобы за один день от находки до визита людей в штатском? Это была скорость, говорившая о том, что объект очень важный.
А потом заговорил Кузнецов, и у меня похолодело в груди. Он знал про Лену больше, чем должен был знать случайный чиновник из природоохранного комитета.
— Четвертый курс филологического факультета ИГУ. Общежитие на улице Лермонтова, дом 183. Комната 412. Стипендия 80 рублей. Подрабатывает репетиторством по русскому языку и литературе у школьников, — перечислял он. — Понимаете, Николай Иванович, девочка молодая, красивая. В городе всякое может случиться. Криминал растет. Особенно в студенческих районах. Пьяные хулиганы, наркоманы, разные нехорошие люди. Общежитие – вы же знаете, что это такое. Двери слабые, охраны никакой, кто угодно может зайти.
Он говорил это спокойно, рассудительно, как участковый, который объясняет, почему нужно быть осторожнее. Но я понимал каждое слово, каждую паузу, каждую интонацию. Это была не информация, а угроза, завернутая в заботу о безопасности моей дочери.
Они ушли так же тихо, как приехали, оставив после себя только запах хорошего одеколона и ощущение, что в моей жизни что-то безвозвратно изменилось.
Я стоял на причале, смотрел, как их лодка исчезает за мысом, и чувствовал, как внутри растет холодная липкая тревога.
Два часа я сидел на крыльце и курил одну сигарету за другой. Хотя обычно курю мало. Руки дрожали, когда подносил зажигалку. За 45 лет жизни меня пугали по-разному. Медведем в тайге, обвалом в шахте, душманами в Афганистане. Но чтобы угрожали моей дочери через тысячу километров. За что-то, что я просто нашел и честно доложил по инстанции. Такого еще не было.
Лена была единственным, что у меня осталось после смерти Риты. Единственным смыслом продолжать жить, единственной причиной каждое утро вставать и делать свою работу. И теперь какие-то люди в костюмах знали, в какой комнате она спит. Знали, что она ест на завтрак. Знали имена ее подруг и расписание занятий.
Когда стемнело, я зашел в избу и долго сидел за столом, глядя на радиотелефон. Хотелось позвонить Лене, узнать, как дела, все ли в порядке. Но было уже поздно, она спала или готовилась к экзаменам. И звонок встревоженного отца посреди ночи только напугал бы ее.
Ночью я не спал. Лежал на койке, слушал, как потрескивает остывающая печь, как шуршит мышь в углу, как где-то далеко кричит филин. Обычные звуки тайги, которые за три года стали родными.
А теперь каждый шорох заставлял напрягаться. Представлял Лену в общежитии. Спит ли она спокойно или тоже лежит без сна, чувствуя, что что-то изменилось в ее размеренной студенческой жизни?
Вспоминал, как она была маленькой, как Рита учила ее читать, усадив за стол с букварем. Лена водила пальчиком по строчкам и старательно складывала слоги. Как плакала, когда я уезжал в очередную экспедицию, хваталось за полы моей куртки: «Папа, не уезжай, я буду хорошей!»
А я всегда уезжал, потому что... Работа, потому что деньги нужны, потому что считал себя добытчиком, который должен обеспечивать семью. Теперь она взрослая, самостоятельная, живет своей жизнью за тысячу километров отсюда.
И я, который всю жизнь защищал ее от больших и маленьких неприятностей, даже не могу предупредить об опасности, потому что сам не знаю, откуда она может прийти.
Утром позвонил ей из почтового отделения по междугородке. Добирался туда на лодке сорок километров, только чтобы услышать ее голос.
Она ответила сонным, недовольным тоном: «Пап, ты что так рано звонишь? У меня еще экзамены, нужно готовиться». Спросил, как дела, не беспокоил ли ее кто-нибудь незнакомый.
Не было ли странных звонков или встреч.
— Да нет, пап, все нормально. А что случилось? Ты какой-то странный.
Сказал, что просто соскучился, хотел узнать, как экзамены. Она засмеялась: «Ты, правда, странный стал. Раньше никогда так часто не звонил».
Я слушал ее смех — легкий, беззаботный — и понимал, что она живет обычной студенческой жизнь: сессия, друзья, первые романы. Не подозревает, что где-то в тайге ее отец решает, рисковать ли ее безопасностью ради какой-то железяки на дне залива.
Следующие дни пытался заниматься обычной работой. Проверял кормовые площадки кабарги в верховьях Большой Черемшаны, считал медвежьи тропы на склонах хребта, фиксировал места появления лося.
Но каждый раз, когда маршрут проходил мимо Соснового залива, видел эту проклятую будку, торчащую из воды. И каждый раз останавливался, смотрел на нее и думал: что там такого важного, что люди в костюмах знают расписание занятий моей дочери? Какие секреты лежат на дне, ради которых готовы калечить жизни?
По ночам мучили кошмары. Снилась Лена. Идет из института по темной улице, а за ней следят незнакомые люди. Или сидит в общежитии, а в дверь стучат, требуют открыть.
Просыпался в холодном поту, шарил рукой по тумбочке, искал сигареты.
На четвертый день после визита людей в штатском понял: так дальше нельзя. Либо я забуду про этот объект и буду спать спокойно, либо узнаю, что там такого страшного. Но жить в постоянном страхе за дочь, просыпаться каждую ночь от кошмаров, звонить ей каждый день с дурацкими вопросами больше не могу.
Сидел вечером на крыльце, смотрел на Байкал. Озеро лежало спокойное, зеркальное, отражая звезды. Где-то там, под водой, хранятся чьи-то тайны, настолько важные, что ради них готовы угрожать невинным людям. И я подумал: может, эти тайны стоят того, чтобы о них узнали? Может, не случайно Байкал выбросил эту штуку на поверхность именно сейчас? Именно мне?
24 июля утром, когда я возвращался с проверки солонцов в верховьях Давши, услышал звук старого мотора. Не ровное урчание современных двигателей, а характерное тарахтение советской техники, которое ни с чем не спутаешь.
К кордону подъезжал потрепанный газ 69, — весь в царапинах и вмятинах, но на ходу. За рулем сидел дед лет 70, худой, с военной выправкой. Вышел из машины медленно, но без старческой немощи.
Снял выцветшую кепку и подошел к крыльцу.
— Петр Семенович Костылев. Можно с вами поговорить, Николай Иванович?
То, что он знал мое имя, сразу насторожило.
После визита людей в штатском я стал подозрительнее к незнакомцам, но в старике не было ничего от тех двоих. Он держался просто, без наигранной вежливости смотрел прямо в глаза.
Усадил его на веранде, поставил чай. Он пил мелкими глотками, не торопясь, словно обдумывая каждое слово.
— Знаю, что вы нашли в заливе. И знаю, что вас уже предупредили. — Голос тихий, но твердый, привычка командовать людьми чувствовалась даже через годы.
— Понимаю, в какое положение вас ставлю. У вас дочка, в городе семья. Они умеют давить на болевые точки, это их работа.– Он отставил стакан, посмотрел на Байкал. – Но у меня к вам просьба, человеческая просьба.
Я слушал и думал — началось.
— Слишком много развелось людей, которые кормятся на советских тайнах. Аферисты, мошенники, авантюристы всех мастей. Кто-то продает карты секретных объектов, кто-то ищет закопанное золото партии, кто-то торгует компроматом на бывших начальников.
— Петр Семенович, вы понимаете, что после недавнего разговора с представителями власти, я не могу, попробовал я возразить, но он поднял руку, остановил меня.
— Понимаю, но выслушайте сначала, а потом решайте.
Рассказывал он долго, с подробностями, которые нельзя было выдумать. Про то, как работал на том объекте с 87-го по 91-й год. Не в самом бункере, а в обеспечении. Возил продукты, ремонтировал оборудование, следил за дизель-генераторами.
Объект был узлом спецсвязи. Архив операций КГБ по Дальнему Востоку, китайская граница, агентурная сеть, всякие деликатные дела. Описывал планировку так подробно, словно вчера там был. Сколько комнат, где стояло оборудование, как было организовано дежурство. Даже марки кондиционеров помнил.
Это меня зацепило, потому что такие детали не выдумывают. А теперь самое главное. Голос у него дрожал, но глаза оставались сухими.
— В том бункере погиб мой сын, лейтенант Алексей Костылев. Официально он геройски исполнил долг при затоплении объекта в 91-м. Посмертная медаль, пенсия отцу, все как положено, — он достал из кармана потертую фотографию.
Молодой лейтенант в парадной форме, улыбается в объектив. Обычное лицо, открытое, на таких держится армия.
(Продолжение следует...)