1. Храм у дороги
Те, кто проезжают по Ярославскому шоссе мимо Мытищ, не могут не заметить нежно‑голубые стены храма Владимирской иконы Божией Матери.
Он стоит, будто страж времени, — спокойный, величавый, с лёгкой печалью в изгибах сводов. Неслучайно церковь была построена рядом с Троицким трактом: именно этим путём царский двор и многочисленные богомольцы совершали крестный ход в Троице‑Сергиеву Лавру.
У ограды храма остановились двое: пожилой священник Михаил и его юный спутник, семинарист Павел.
— Посмотрите, батюшка! — воскликнул юноша, задирая голову к куполам. — Какие стены! Словно небо спустилось на землю…
Отец Михаил улыбнулся:
— Да, голубизну эту выбирали не случайно. И вправду, стены храма плавно переходят в небо, и кажется, что меж ними границы нет!
Они медленно прошли вдоль ограды.
— Отче, а почему у храма такие разные части? — спросил Павел, указывая на чёткие линии северного придела. — Вон та арка явно моложе основной кладки.
— Верно подметил, — кивнул Михаил. — В 1814 году трапезную и колокольню разобрали за ветхостью, а к 1819 году возвели заново. А в 1832‑м пристроили этот придел во имя святителя Николая. Архитектор Буренин постарался — видишь, как изящно вписал его в общий облик?
— А тот, дальний, с резными окнами?
— Преподобного Сергия Радонежского. Его добавили позже, в 1898 году, по проекту Шнауберга. Тот любил игру света — посмотри, как окна расположены, чтобы утром лучи падали на иконостас.
Павел замер, представляя, как сто лет назад здесь стучали молотки, как поднимали кирпичи, как молились при закладке камня.
2. Век тому назад
-- Хотел бы я представить, как тут было лет сто- сто пятьдесят назад, - произнес, выйдя из задумчивости, Павел, глядя как по Ярославскому шоссе пролетали сотни, тысячи машин.
— Этой дорогой непрерывно шли люди, шли в Лавру, а затем обратно, так что поток людей не иссякал никогда, люди шли в холод, и в жару, в дождь и в снег, кто-то на лошадях, кто-то босиком, — сказал отец Михаил, глядя вдаль. — Начиная с Алексея Михайловича, который первым из царей совершил крестный ход в Лавру, и до самой Октябрьской революции.
— В «Богомолье» Шмелёва как раз описан такой поход, — подхватил Павел. — Мальчик Ваня, плотник Горкин и другие паломники идут по этой дороге, встречают людей, слушают истории…
— Да, Шмелёв мастерски передал дух пути, — согласился батюшка. — Для русского человека дорога к Лавре была не просто путешествием. Это был духовный труд, испытание, ожидание встречи со святыней. Для паломника дорога — это часть церковного календаря, ритм жизни. Пасха, Троица, Преподобный Сергий — к этим праздникам люди собирались в путь, как к празднику. И на пути паломников было несколько значимых остановок, которые они непременно делали по пути в Лавру. Одна из таких остановок была именно здесь, у Владимирского храма, храма, люди, вышедшие пешком из Москвы, уже были довольно уставшие, и всенепременно мечтали отведать чистой воды, которая была в Мытищинских родниках. Идем-ка, я тебе кое-что покажу, - сказал Михаил и повел Павла через шоссе.
3. Родник
Перейдя дорогу, Павел и отец Михаил шли по тропинке, что вилась среди берёз, а в воздухе пахло свежестью.
— Ты знаешь, что именно отсюда начался первый московский водопровод? — спросил отец Михаил. — Подмосковное село Большие Мытищи издавна славилось ключами с особенно чистой и вкусной водой.
— Да, читал! — оживился Павел. — В той же повести Ивана Шмелёва «Богомолье» упоминается трактир «Отрада с Мытищинской водой Брехунова». Там угощали богомольцев чаем из этой воды.
— Верно! — кивнул батюшка. — На всём протяжении от Крестовской заставы до Мытищ по тракту располагались многочисленные трактиры и чайные. Паломники останавливались здесь перед долгим путём к Лавре, пили чай, отдыхали.
Они подошли к каменному колодцу, из которого струилась прозрачная вода.
— Представляешь, — продолжал отец Михаил, — вода из этих ключей не просто утоляла жажду. Она стала символом пути, связующей нитью между Москвой и святыней преподобного Сергия. Купцы, крестьяне, дворяне — все пили её, и в каждом глотке была частица этой земли.
Павел зачерпнул ладонями воду, сделал глоток.
— Холодная… И какая чистая!
— А ещё в «Богомолье» Шмелёв описывает «богомольный садик» при трактире, — улыбнулся отец Михаил. — Где пили чай, слушали рассказы, готовились к духовному пути. Вода, дорога, беседа — всё это было частью паломничества.
Напившись, они вернулись к храму тем же путем. Голубые стены теперь отливали золотом в лучах заката.
— Получается, храм, водопровод и тракт — всё связано, — сказал Павел, оглядываясь. — Вода давала силы путникам, дорога вела их к святыне, а храм стоял на этом пути как опора.
— Точно, — подтвердил отец Михаил. — Это три нити одной истории. И Шмелёв в своих книгах сумел их сплести воедино. В «Богомолье» дорога, вода, молитвы — всё становится частью большой жизни, где земное и духовное неразделимы.
Они остановились у ограды, глядя, как последние лучи солнца скользят по куполам. Где-то за храмом защебетала птица. Казалось, сама земля шептала имена тех, кто когда-то шёл этой дорогой — с котомками, с молитвами, с надеждой в сердце.
4. Школа и звон колоколов
Они вошли внутрь храма. В притворе на стене висела потемневшая фотография: толпа детей у крыльца, над ними — вывеска «Церковно‑приходская школа».
— Это 1914 год, — пояснил отец Михаил. — Тогда по проекту архитектора Поздеева построили школу с часовней. Здесь учились сотни ребят, а по вечерам собирались на миссионерские беседы, даже общество трезвости устраивало собрания.
— И колокол, наверное, звенел на всю округу?
— О, ещё как! — оживился батюшка. — Я мальчишкой слышал рассказы стариков — в начале века подъём колоколов стал целым праздником. Весь приход собрался, пели «Спаси, Господи, люди Твоя»…
Внезапно Павел уловил в воздухе едва заметный металлический отзвук — то ли ветер коснулся оставшегося малого колокола, то ли память стен ещё хранила старый звон.
— Но потом всё изменилось, — тихо сказал юноша, глядя на следы от креплений на стене.
Улыбка сошла с лица отца Михаила.
— Да… В 1929 году храм едва отстояли от закрытия. А уже через год сняли большой колокол — увезли, говорят, на переплавку. В 1935‑м сюда пришли обновленцы…
Павел провёл ладонью по царапинам на мраморной колонне.
— А колокольню зачем снесли?
— Война началась. В 41‑м решили, что высокая башня может стать ориентиром для бомбардировок военного завода. Так и разрушили… А с 42‑го тут мастерские устроили — пожарные машины чинили, потом склад УВД сделали. Перестроили так, что от церкви только стены и остались.
Семинарист молча смотрел в окно. Ему казалось, что камни шепчут о тех годах — о гуле станков, о грубых сапогах на мозаичном полу, о тишине, которая пришла на смену молитвам.
— И как же он снова стал храмом? — спросил Павел после долгого молчания.
— В 1991 году то, что осталось от храма, вернули верующим. Восстанавливали всем миром: кто деньгами помогал, кто руками. К 1995‑му уже службы начали вести, а в 1999‑м колокольню заново возвели.
— А купол?
— 5 ноября 2000 года подняли и установили. Я тогда служил в соседнем приходе — приехал на торжество. Народ плакал, когда шпиль над деревьями показался. Словно крест над болью поставили…
Они вышли на паперть. Солнце клонилось к закату, окрашивая голубые стены в тёплые оттенки. Где‑то за оградой гудели тысячи машин, но здесь, у храма, время будто остановилось.
5. Живая память
— Значит, храм всё выдержал, — проговорил Павел.
— Выдержал, — подтвердил отец Михаил. — И не просто стены устояли — память. Каждый камень помнит и крестные ходы, и детский смех из школы, и горечь безмолвия. А теперь снова слышит молитвы.
Юноша обернулся к храму, словно запоминая каждую линию, каждый изгиб.
— Я буду приезжать сюда, — сказал он твёрдо. — Чтобы помнить.
Батюшка положил руку ему на плечо:
— Вот и правильно. Пока мы помним — храм жив. И дорога к Лавре не зарастёт.
Ветер шевельнул листву, и на миг показалось, что в шелесте слышится далёкий колокольный звон — тот самый, что когда‑то собирал богомольцев у Троицкого тракта.
Если понравилась статья - поставьте лайк, и подпишитесь, чтобы ничего не пропустить.
Спасибо тем, кто дочитал!