Зима в наших краях всегда была особенной. Не той, что в городе — с фонарями, толпами шатающихся прохожих и елочками в витринах. Нет. У нас, в глуши, на краю леса, где дороги только по следу ведут да по памяти стариков, зима — она живая. Она дышит. А в Рождество особенно. В ту ночь, когда небо было покрыто морозной дымкой, а всё вокруг звенело тишиной, звёзды будто прислушивались к каждому шороху на земле.
Сидим мы с тобой у печки, внучка. За окном — метель, а внутри — тепло, запах мёда и пирогов с яблоками. Ты укуталась в шаль, глаза круглые, будто уже что-то чуешь. А я, старая, давно бы молчала, да разве утаишь, если ночь такая? Рождественская. Та самая, когда всё — и светлое, и тёмное — выходит из-под земли, из-под снега, из-под икон…
Ну, слушай же. Это случилось задолго до твоего рождения. В сорок девятом году, когда война ещё пахла пеплом, а люди молились не столько Богу, сколько надежде. В нашей деревне, Святом Василии, всё тогда перевернулось. И не от холода, не от голода… Нет. От того, что вернулся он. Тот, кого похоронили заживо.
Часть первая: Колокол и молчание
Я тогда была молодой, как ты сейчас. Жила с отцом — дьячком в церкви святого Василия Великого — и матерью, вечно хворой. Церковь у нас была древняя, ещё от времён Ивана Грозного, с толстыми стенами, узорчатыми окнами и колоколом, что пел голосом ангела. Говорили, его отлили из серебра, что подарил сам царь. А может, и нет… Но звук его был такой, что даже зверь в лесу замирал, слыша его голос.
Наша деревня стояла на краю болот, за которыми начинались холмы, поросшие соснами. Там, говорили старухи, ещё до революции жила ведьма по имени Марфа. Не злая, нет. Но строгая. Лечила травами, сглаз снимала, а кто её обижал — того ждало несчастье. В тридцать седьмом её забрали. Кто-то донёс, что видел, как она ночью на болоте с чёрной курицей танцует. Больше её никто не видел.
Но ведьмы не умирают просто так. Они оставляют след. Или дочь. Или проклятье.
А у нас в ту зиму случилось вот что.
Сначала пропал старый дед Ефим. Ушёл в лес за хворостом, да и не вернулся. Поискали три дня — не нашли. А на четвёртый утром его обнаружили у ограды кладбища… сидящим. Замёрзшего и еле живого. С открытыми глазами и улыбкой во весь рот. Говорили потом, что когда его несли, слышали, как он шептал: «Он встаёт… он голоден…»
Потом начали происходить странные вещи. Скот на выгоне выл по ночам. Собаки не лаяли. Даже волки замолчали. А в церкви запахло тленом — будто гроб открыли. Отец мой молился день и ночь, но иконы потемнели, свечи гасли сами собой.
И вот в Сочельник, в канун Рождества, случилось то, чего никто не ждал.
В полночь, когда все верующие собрались в храме — с молоком, с хлебом, с верой — колокол вдруг сам собой ударил. Один раз. Глухо, будто чья-то кость треснула. Люди замерли. Отец поднялся на колокольню — там никого не было.
А наутро… наутро нашли молодого парня из соседней деревни, Ваську. Он пришёл к нам накануне, помогать с дровами. Видели, как он ушёл на реку за водой. А нашли его тело в алтаре церкви. Голое. Исцарапанное. Губы посинели, а глаза были вырваны. На шее — следы пальцев, но не человеческих. Длинные, костлявые.
И самое страшное — на его груди вырезан крест. Но не православный. Нет. Перевёрнутый. И рядом — три капли крови, выложенные в треугольник.
Отец в тот же день запер церковь. Сказал: «Не Бог здесь больше. Что-то другое вошло».
Часть вторая: Ведьма и её тень
На третий день после похорон Васьки в деревню приехала женщина. Никто её не знал. Высокая, седая, в чёрном платке и пальто до пят. Лицо — как вырезано из дерева: скулы острые, глаза — зелёные, будто у кошки. Она остановилась у дома Елизаветы Петровны — старой вдовы, что жила на окраине.
— Меня не было пары дней, — сказала Елизавета потом. — А как вернулась, гляжу — всё в доме перевернуто, травы развешаны, кот мёртвый в печи… А она сидит в углу, как икона, и смотрит на меня.
Женщина представилась Агриппиной. Сказала, что приехала издалека — помочь. Что слышала про беду в Святом Василии. Люди сначала побоялись, но потом, когда начали пропадать дети, стали к ней ходить.
Первым исчез мальчик — сын Павла Тимофеича. Убежал играть в сугробы и не вернулся. Через неделю его нашли в реке. Плавал подо льдом. Не труп — будто спящий. Но холодный. И без сердца.
Агриппина сходила на болото. Вернулась с мешком трав и с перстнем — чёрным, с глазом из яшмы. Сказала: «Это не просто мёртвый. Это вурдалак. И он встаёт каждую Рождественскую ночь, чтобы пить кровь невинных».
— Как так? — спросил отец. — Кто он?
— Тот, кого предали, — ответила она. — Тот, кого хоронили в земле, но не дали упокоиться.
И тогда Агриппина спросила о Марфе-ведьме.
— Была такая, — признал отец. — Но что она?
— Её звали не просто так Марфой, — сказала ведьма. — Она была из рода тех, кто ходит между мирами. А сына своего, Власа, она посвятила Тьме. Но церковь взяла его… и сожгла как колдуна.
Я ахнула. Никто не рассказывал мне этой истории. Отец побледнел.
— Это… это правда?
— Он кричал, — прошептала Агриппина. — А вы пели гимны.
В ту же ночь я увидела во сне парня. Высокого, с длинными волосами, глазами без зрачков. Он стоял у моего окна и шептал: «Ты поёшь красиво… Я заберу тебя в свою тьму…»
Проснулась в поту. А на подоконнике — ледяной цветок. Не снежинка. Цветок — чёрный, с алыми прожилками.
Часть третья: Рождественская ночь
К Рождеству деревня словно вымерла. Люди запирались в домах, ставни заколачивали, иконы вешали на двери. Но знали: это не поможет. Вурдалак не боится креста. Он плод проклятия, смешанного с церковной кровью.
Агриппина сказала: «Чтобы остановить его, нужно провести обряд. Но не в церкви. Церковь уже его. Нужно — на перекрёстке, в полночь, в саму минуту Рождества Христова. И нужна жертва. Не человека, — пояснила она. — Но невинность».
Мы решили — я. У меня тогда был голос чище колокола. Я пела в хоре. Агриппина сказала: «Твой голос может заглушить его шёпот. Но если ты ослабнешь — он возьмёт тебя».
Отец спорил. Мать плакала. Но выбора не было. Деревня погибала.
Вечером перед Рождеством я надела белое платье — то, в котором должна была венчаться, если бы не война. Волосы расплела. На шею повесила нательный крест, что дал мне отец. И пошла.
Снег шёл густой, как молоко. Воздух был такой тихий, что слышно было, как падает каждая снежинка. На перекрёстке — три дороги: в лес, на болото и в церковь. Именно там Агриппина разложила круг. Не мелом. Кровью. Своей.
— Встань в центр, — сказала она. — Когда зазвучит колокол — пой. Пой «С небесе ангели пою…» И не останавливайся, пока я не скажу.
Я кивнула.
Полночь приближалась. Звёзды над нами вдруг потускнели. Ветер стих. И тут — удар. Колокол. Один. Второй. Третий…
Из леса вышел он.
Высокий, в чёрной рясе, но изорванной, с дырами, будто прогрызенной крысами. Лицо — белое, как мел, губы — синие. Глаза — пустые. В руке держал чашу. Из неё сочилась кровь.
— Агния… — прошептал он. — Я ждал тебя.
Агриппина бросила в огонь травы. Пламя вспыхнуло зелёным. Я с трудом разомкнула слипшиеся губы и запела.
…С небесе ангели пою…
Голос дрожал, но я держалась. Вурдалак остановился. Его лицо исказилось. Он поднёс чашу к губам — и выпил. Потом кинул её в снег. Чаша превратилась в череп.
…Христос рождается… славите!...
Он шагнул ближе. Снег под его ногами таял, и оттуда ползла тень. Агриппина закричала заклинание на языке, которого я не знала. Воздух задрожал. Над нами вспыхнула звезда — не Рождественская. Красная. Злая.
— Пой громче! — закричала ведьма. — Он слабеет!
Я запела изо всех сил. Голос разрывал горло, но я не останавливалась. И тут он вдруг упал на колени. Зашипел. Изо рта пошла чёрная пена.
— Ты… не та… — прохрипел он. — Ты дочь Марфы…
Я замерла. Что?
Агриппина обернулась ко мне. Глаза её расширились.
— Нет… — прошептала она. — Не может быть…
И в этот момент вурдалак вскочил. Схватил меня за горло. Я задыхалась. Видела, как Агриппина бросает в него нож — но тот прошёл сквозь него, как сквозь дым.
— Ты моя кровь, — прошипел он. — Моя плоть. Ты должна быть со мной…
И тут отец выскочил из леса. В руках — икона Богородицы. Не простая. Та, что хранилась в алтаре — с частицей Животворящего Креста.
— Во имя Отца и Сына и Святого Духа! — закричал он.
Вурдалак зарычал. Отпустил меня. Отец бросил икону ему в лицо.
Последнее, что я помню — крик, похожий на сотню волков. Пламя. И голос Агриппины:
— Беги!!!
Часть четвёртая: Плата за тишину
Я пришла в себя только в избе. За окном — утро. Рождество. Снег чистый. Тишина. Мать плакала у печки. Отец лежал в углу — без сознания. На лбу — ожог от креста. Агриппины нигде не было.
На следующий день мы пошли к перекрёстку. Там — ни тела, ни крови. Только чёрная яма, из которой шёл пар. Рядом — мой нательный крест. Расплавленный.
Агриппина больше не вернулась. Говорили, что видели её утром на дороге в лес. Шла, опираясь на посох, и пела. Песнь на старославянском. Никто не пошёл за ней.
Церковь очистили. Колокол переплавили — говорят, внутри нашли кости. Маленькие. Детские.
А я… я больше не пела. Голос пропал. Как отрезали. Но иногда, в Рождество, когда Луна полная и метель стихает, я слышу шёпот за окном: «Ты моя… ты всегда будешь моей…»
Ячувствую, знаю — он не ушёл. Просто ждёт. Пока я состарюсь. Пока не приду к нему сама.
Эпилог
Ты дрожишь, внучка. Глаза большие. Ну, не бойся. Это всё было давным-давно. А может, и нет…
Посмотри в окно. Видишь — метель стихла? А тени от берёз такие странные… Будто кто-то стоит.
Иди сюда, ближе к печке. Завтра утром всё будет по-другому. Завтра — Рождество. А сегодня… сегодня — его ночь.
Тсс… Слышишь? Колокол…
Слово автора:
«Тьма над Святом Василием» — мистическая рождественская история, в которой переплетаются православные традиции, славянская демонология и личная драма. Здесь нет однозначного добра и зла: ведьма может спасти, священник — ошибаться, а вурдалак — быть жертвой. Но главное — вера. Не в чудо, не в икону, а в силу человеческого выбора в самые тёмные часы.