СИНОПСИС
Инженер-строитель Андрей Петухов, оказавшись в глухом уральском посёлке Пашия, селится в старом доме возле кладбища. С первого же дня он понимает, что жильё с ним делит не кто иной, как местный полтергейст — покойный хозяин дома Гавриил Прокопьевич, или попросту Гаврилыч.
Но это не злобный дух, а призрак с солидным советским стажем, ясными принципами и неистребимой тягой к порядку. Он не стучит цепями, а настойчиво пытается завести в сарае мотоцикл, сливает воду из ведра, требуя экологичности, и бесится от современных брикетов «Доширак».
Взявшись за изучение феномена с научно-бюрократическим подходом, Андрей и его коллеги по кооперативу — философ-прораб Сергей и восторженный юнец Витёк — постепенно находят с Гаврилычем общий язык. Полтергейст из объекта изучения превращается в строгого наставника, неформального прораба, дипломата и даже литературного критика, чья сфера влияния расширяется от одного дома до всего посёлка.
Эта история о том, как бытовой абсурд и потусторонний ужас превращаются в тёплую, полную юмора сагу о дружбе, ответственности и умении находить общий язык даже с теми, кто давно перешёл в иное качество. И о том, что самый правильный порядок — тот, что установлен с душой.
ГЛАВА 1,
в которой инженер-строитель Андрей Петухов обнаруживает, что отечественный полтергейст отличается на редкость крепким советским характером и странной тягой к мотоциклам.
Великий город Пермь, с его театром оперы и балета и бронзовыми мишками, остался за кормой автобуса «ПАЗ», пахнущего бензином и безнадегой. Автобус, фыркая, высадил меня, Андрея Петухова, человека с дипломом инженера и душой бесстрашного первооткрывателя, в поселке Пашия. Первооткрывателем мне предстояло стать не тропических джунглей, а местного строительного кооператива «Наш Путь», чьи устремления, как я позже узнал, ограничивались путем от дома председателя до единственного магазина.
Жильем мне служил трехкомнатный дворец на отшибе, подаренный женою председателя, гражданкой Ниной. Дворец этот, надо сказать, обладал стойким характером и специфической планировкой: все три комнаты упорно выходили окнами на местный пантеон — кладбище. «Чтобы не скучно было», — как бы говорили эти окна.
Хозяйские родители, предыдущие владельцы особняка, к тому времени уже переехали, если можно так выразиться, на постоянное место жительство прямо за забором, чем несказанно облегчили вопрос наследования.
Первое, что бросилось в глаза при осмотре владений, помимо пронизывающей до костей тишины, был портрет сурового старика в зале. Он висел на стене с таким видом, будто не я его инспектировал, а он меня. «Ну, посмотрим, что ты за специалист», — говорил его взгляд, выцветший на пожелтевшей фотографии.
Вечером, дабы скрасить одиночество, я пригласил на новоселье двух коллег по кооперативу — прораба Сергея, человека с лицом, не выражавшим ровным счетом ничего, кроме легкой усталости от всего мира, и молодого разнорабочего Витька, чей энтузиазм пока еще не был растоптан суровой пашийской действительностью.
Мы расположились на кухне. Я, как человек общительный, рассказывал им о своем «Урале», о том, как мы с ним однажды чуть не долетели до Казани, если бы под ногами не кончился асфальт. И тут произошло нечто.
В ограде, прямо под окнами, с вызывающей наглостью раздался звук. Не просто звук, а самый что ни на есть материальный и технологичный: «Вж-ж-вж-ж-вж-ж...» Это был дип-стартер. Кто-то с упорством, достойным лучшего применения, пытался завести мотоцикл.
Сергей поднял на меня свой взгляд-маслобойку.
— Петухов, а ты, оказывается, тайный байкер. И где же ты свой «Харлей» припрятал?
— Мой «Харлей», — ответил я с ледяным достоинством, — в данный момент мирно ржавеет в пермском гараже. А это, по всей видимости, местные традиции. Пугают новенького. Остроумие, что и говорить, прямо-таки тонкое.
Полный праведного гнева, я выскочил в ограду, готовый схватить за грудки шутника и прочитать ему лекцию о вреде пьянства и культурном времяпрепровождении.
На улице было пусто. Такой пустоты я не видел со времен пустого сейфа в нашем проектном институте. Ни мотоцикла, ни следов, ни даже бродячей собаки, которая могла бы нажать на кнопку лапой. Луна, как сообщница, равнодушно освещала пустырь и старый сарай с заколоченной дверью.
Звук прекратился. Воцарилась тишина, которую, кажется, можно было бы резать на порции и продавать в гастрономе как «деревенскую пастораль».
Вернувшись на кухню, я застал бледного Витька, который шепотом, словно боясь, что его услышит сам сарай, сообщил:
— Андрей, это ж... у старика Гаврилова, который тут раньше жил, «Урал» был. Такой же. Он на нем и... — Тут Сергей, не меняя выражения лица, наступил Витьке на ногу, и пацан умолк, словно его выключили из розетки.
Вскоре они ушли, оставив меня наедине с моими мыслями и портретом старика. Мысли мои сводились к тому, что меня либо разыгрывают с невиданным доселе размахом, либо я сошел с ума. Оба варианта казались одинаково правдоподобными.
Размышления прервал стук в дверь. На пороге стоял сам председатель Виктор, человек с лицом успешного директора овощебазы.
— Ну что, Петухов, как тебе наши хоромы? — осведомился он, и его глаза быстрыми, как у бухгалтера, шажками пробежались по моему лицу, по столу, по углам. — Жена беспокоится. Говорит, дом со стажем, чудит иногда.
— Всё в полном порядке, — соврал я.
— Родители тещи тут доживали, — продолжил Виктор, сделав многозначительную паузу и кивнув в сторону кладбища. — Так что если чего... скрипнет, постучит... или заводиться начнет — ты не пугайся. Дом старый. Осадка. Всякое бывает.
Он ушел. А я остался стоять с отчетливым ощущением, что имею дело не просто с полтергейстом, а с полтергейстом, действующим в сговоре с местной администрацией. И это, я вам скажу, уже совсем другое дело.
ГЛАВА 2,
в которой проводятся первые научные изыскания и заключается выгодное пари.
На следующее утро я проснулся с твердым намерением подойти к вопросу с научно-административной точки зрения. Если уж мне доверили этот объект с приложением в виде потусторонних сил, я обязан был провести его полную инвентаризацию. Вооружившись блокнотом и карандашом, я начал обход.
АКТ №1
об инвентаризации имущества дома по ул. Заречной, 15, с учетом неучтенных факторов.
П.1. Жилая зона.
- Диван. Советский, с выдавленными пружинами. Вывод: пригоден для сна, но создает стойкое ощущение, что на нем отдыхала бригада шахтеров.
- Портрет старика (Гаврилов П.С.). Вывод: находится на своем месте, висеть не перестал. Создает эффект постоянного контроля.
- Настенный ковер с оленями. Вывод: олени смотрят с укором, словно предъявляя претензии по поводу исчезновения тундры.
П.2. Зона повышенной активности.
- Стол кухонный. Объект первоначального появления артефакта (крестика). Вывод: обладает свойством самопроизвольной генерации мелких металлических предметов.
- Сарай. Деревянный, дверь заколочена. Вывод: является условным источником акустических феноменов. Внутри, предположительно, хранится не мотоцикл, а сама идея мотоцикла, выраженная в звуке.
Заключив отчет, я почувствовал себя вооруженным. Теперь у меня были не расплывчатые страхи, а конкретные, задокументированные безобразия.
Вечером я изложил теорию Сергею и Витьке.
— Граждане, — заявил я. — Мы имеем дело с полтергейстом, желающим трудоустроиться в сфере грузоперевозок. Нужно его материально простимулировать.
Для этого требовалась горюче-смазочная материя. Пластиковую канистру я нашел в сарае. С бензином вышла заминка.
— Бензин? — флегматично переспросила продавщица Зинаида. — Ты, милок, не в том веке очутился. Сейчас бензин только на АЗС.
Пришлось ехать до райцентра. Весь этот квест окончательно убедил меня, что призраку живется куда проще: ему и канистра не нужна, и в очереди стоять не приходится.
Вернувшись, я водрузил полную канистру напротив сарая.
— Вот, Гаврилыч! Горючее поставил! — объявил я. — Но имей в виду — отчетность требую!
Эффект не заставил себя ждать. В обеденный перерыв я собрал аудиторию.
— Предлагаю пари, — сказал я. — На троих. Ставка — три бутылки «Жигулевского». Если к утру уровень бензина упал — явление доказано. Если нет — брак в работе призрака.
Сергей посмотрел на канистру.
— Идея бредовая, — констатировал он. — Но пиво я люблю. Иду.
На следующее утро мы вышли к сараю. Канистра стояла на месте. Но что это было? Она была ПУСТА. А рядом с ней аккуратненько стояла... пустая стеклянная трехлитровая банка.
— Ну, — сказал Сергей. — Уровень, можно сказать, упал до дна. Признаю поражение. Пиво — наше.
— Погодите! — воскликнул я. — Он же ПЕРЕЛИЛ! Сначала в банку! Наш полтергейст не только принципиальный, он еще и гигиеничный! Пластик, видите ли, ему не нравится!
Витёк с благоговением потрогал банку.
— Точно... И следов нет. Никаких.
— Ну, что ж, — вздохнул Сергей. — С тебя пиво, Петухов. Но зато твой полтергейст оказался с буржуазными замашками. Трехлитровая банка бензина за один присест...
Мы отправились в магазин. И пока я оплачивал три бутылки, думал о том, что мой эксперимент прошел блестяще. Контакт был налажен. Правда, диалог велся на языке тары и горючего, но и это было прогрессом.
Оставалось выяснить, куда именно старина Гаврилыч, этот эстет от потустороннего мира, собирается ехать. Но это была уже тема для следующего акта.
ГЛАВА 4,
в которой проводится инспекция соседских владений с трагикомическими последствиями, достойными пера Крылова.
Утро, наступившее после нашего малого пивного симпозиума, встретило меня ударом солнечного луча прямо в щели глаз. Голова гудела, словно в ней поселился рой шмелей, познавших основы кузнечного дела. Как водится у русского человека, пивом вечер не закончился. Витёк, внезапно обнаруживший в себе второе дыхание и неистребимую жажду, ещё трижды срывался с места и нёсся к местной бабке-самогонщице, принося нам мутную, пахучую жидкость в стеклянной банке.
Проснувшись в состоянии, которое на медицинском языке именуется «похмельный синдром», а на языке строителей — «нутром чую, сегодня кирпич мимо класть буду», я вспомнил, что накануне мы с Сергеем договорились заглянуть в его сарай за старой лестницей. Решение, надо сказать, было опрометчивым.
Стоило мне переступить порог соседского владения, как жизнь моя превратилась в иллюстрацию к народной поэме, которую я впоследствии для памяти и занес в блокнот.
С будуна мужик в сарай заходит,
И с размаху бьётся об косяк,
А ногою грабельки находит,
Древко в лоб летит, ему ништяк.
Действительно, низкий проём и затуманенный взор сделали своё дело. Первый удар я принял на чело. Второй — отскочив назад, я наступил на зубья грабель, от которых древко, словно обидевшись, стремительно взмыло вверх и ударило меня по тому же самому месту.
Отступив, ногой в понос вступает,
Что свинья намедни наклала,
Подскользнувшись, в угол улетает,
Где корова чёрная спала.
Пятно моей биографии расширилось, в прямом смысле слова. Поскользнувшись на результатах жизнедеятельности свиньи, я совершил неспровоцированный полёт в тёмный угол сарая, где мирно почивала тёлушка Зорька.
Та, с испугу, мужику лепёшку,
На лицо, навоза киданёт,
Соскочив на тоненькие ножки,
Не мычит, — а с ужасом орёт.
Испуг коровы был столь велик, что её ответная реакция оказалась незамедлительной и крайне специфической. Тёплый, ароматный блин шлёпнулся мне на лицо, окончательно лишив меня не только зрения, но и боевого духа. Зорька же, подняв невероятный визг, принялась носиться по сараю.
Он в слепую в угол отползает,
Для свиньи корыто, где стоит,
Протереть глаза скорей, мечтает,
От стены лопата в лоб летит.
Желая укрыться от обезумевшей коровы, я пополз к углу и с размаху задел головой лопату, стоявшую у стены. Третий удар по одному и тому же месту показался мне уже личным оскорблением.
Выползая грязным из сарая,
Развалив пустых бутылок ряд,
Думает, — оказия какая,
Не сарай, а просто «Форд Баярд».
Выбравшись, наконец, на свежий воздух и опрокинув по пути пирамиду из пустых бутылок, я с тоской подумал, что прохождение этого сарая было сложнее, чем любые испытания в знаменитом фильме про рыцарей-защитников.
Сергей, наблюдавший за моим выходом из своего сарая, спросил, не отрываясь от утренней сигареты:
— Ну что, лестницу нашёл?
— Лестницу — нет, — мрачно ответил я, вытирая лицо. — Зато нашёл три способа получить сотрясение мозга и один — сделать питательную маску. Больше я в твой сарай без каски и противогаза — ни ногой.
МОРАЛЬ:
Не ходи без каски по сараям,
Не случилась чтоб беда такая.
С тех пор я твёрдо уяснил: русский сарай — учреждение куда более опасное, чем любой полтергейст. По крайней мере, наш «Гаврилыч» ограничивался лишь звуками и перекладыванием вещей, а не устраивал такие квесты на выживание.
ГЛАВА 5,
в которой цивилизация оказывается представлена умывальником системы «дедушка Ленин», а полтергейст проявляет интерес к санитарным вопросам.
После вчерашних приключений в соседском сарае, где я чуть не пал жертвой собственной неуклюжести и дурного нрава местной скотины, настало время привести себя в порядок. И здесь цивилизация предстала передо мной во всём своём скупом великолепии.
В углу кухни, возле печки, стоял тот самый умывальник, что видел, надо полагать, ещё первых строителей Пашии. Блестящий оцинкованный резервуар, под которым была привинчена эмалированная раковина. Никаких вентилей и смесителей. Всё было честно и прозрачно: заливаешь в бачок воду из ведра ковшом — потом подставляешь руки и нажимаешь на железную пимпочку снизу. Из под неё льётся струйка воды, чтобы набрать в ладошки. Ровно столько, чтобы смочить лицо, но не достаточно, чтобы смыть с него все последствия вчерашнего знакомства с коровьим пирогом.
Под умывальником стояло эмалированное ведро, принимающее в свои объятия отработанную воду. Всё было продумано, экономично и наводило на философские размышления о бренности бытия.
Я совершил утренний омовение, состоявшее из трёх перезаправок бачка. И только собрался заварить чай, как заметил нечто странное.
Ведро, которое я помнил почти полным, было пусто. Начисто. Я почесал затылок. Неужели я, в своём похмельном усердии, выплеснул его за окно? Осмотрел пол — сухо. Заглянул под умывальник — ни капли.
Вечером, ложась спать, я налил в ведро свежей воды — на всякий случай. Ночью меня разбудил характерный звук — негромкое, но упорное бульк-бульк-бульк, доносящееся с кухни. Как будто кто-то очень аккуратно, но настойчиво полоскал горло.
Я приоткрыл дверь и заглянул. В полумраке кухни было пусто. Но звук повторился снова. Я щёлкнул выключателем.
Свет лампочки выхватил из тьмы умывальник. Ведро рядом с ним было ПУСТО. А на дне лежал тот самый нательный крестик с инициалами «Г.П.».
Я остолбенел. Неужели «Гаврилыч» не только завхоз и мотоциклист, но и водохлеб,, что более вероятно, он просто пытался утолить вечную жажду?
На следующее утро я поделился открытием с Сергеем.
— Ведро? — переспросил он, закуривая. — А, это он, старый, воду сливает. Он всегда был бережливый. При нём вода в колонке была, так он ведро под капающую струю ставил, чтобы зря не уходила. Видать, и сейчас привычку не бросил. Не любит, когда вода зря пропадает.
— Так он её не экономит, он её выбрасывает, или выпивает! — возмутился я.
— А кто его знает, — философски заметил Сергей. — Может, он её не выбрасывает, а... перераспределяет. На тот свет, что ли. У них там, гляди, с водопроводом ещё хуже, чем у нас.
Я вернулся в дом в задумчивости. Теперь мне предстояло не только документировать звуки и передвижения, но и следить за уровнем воды в ведре. Возможно, это был новый способ коммуникации.
В тот же день я провёл эксперимент. Я оставил в ведре не просто воду, а насыпал туда сахарного песка и лимонной кислоты - сделал лимонад. Утром ведро было пусто, а на дне снова лежал крестик. Но на этот раз на белой эмали остались характерные коричневые разводы. «Гаврилыч» явно выразил своё недовольство качеством предлагаемого ему ресурса.
Так началась наша странная гигиеническая война: я наливал воду, а ночной обитатель дома её упорно сливал, оставляя мне в назидание тот самый медный крестик. Это было утомительно, но, с другой стороны, крайне экологично — вода в доме не застаивалась.
ГЛАВА 6,
в которой посещение места уединения оборачивается экзистенциальным ужасом и испытанием на прочность духа и кишечника.
Цивилизация в доме ограничивалась умывальником. Всё остальное, что касалось отправления естественных надобностей, было вынесено, по старой русской традиции, за пределы жилой зоны. Деревянный домик с сердцем-полумесяцем на двери располагался в дальнем углу огорода, причём был построен с размахом и стратегическим разумом: его выгребная яма была направлена прямиком в сторону кладбища. «Чтобы удобрять своих», — как позже пояснил Сергей с убийственной логикой.
И вот однажды вечером, после щедрой трапезы, состоявшей из пельменей и сала «Для мужика», мой организм воззвал к справедливости и потребовал немедленной аудиенции в этом самом домике. Дело было серьёзное, не терпящее отлагательств.
Вооружившись номером газеты «За урожай» (иной бумаги в том учреждении не полагалось) и свирепой решимостью, я отправился в путь. Ночь была тихой, звёздной и на редкость холодной. Дверь туалета, как водится, заело. Пришлось плечом подавать её и ступить в темноту, пахнущую ёдкой известью и вечностью.
Устроившись над отверстием, продуваемом всеми ветрами, я попытался сосредоточиться на процессе. Именно в этот момент за моей спиной, в той самой выгребной яме, что уходила под кладбище, началось нечто невообразимое.
Сначала послышался тихий, шелестящий звук. Будто кто-то проводил пальцами по старой бумаге. Я замер, прекратив все телесные процессы. Шелест перешёл в настойчивое царапанье, словно огромный крот решил проложить туннель ровно подо мной.
Сердце моё ушло в пятки, что при данных обстоятельствах было крайне некстати. Я сидел, боясь пошевелиться, взирая на звёздное небо через щель в потолке и чувствуя, как пот выступает на лбу, несмотря на ледяной ветерок.
А потом... потом послышался голос. Неясный, подземный, идущий как будто из самых недр. Это не был человеческий голос. Скорее, похоже было на бульканье воды, пытающейся сложиться в слова.
— Буль-буль... отпусти... — прошипело что-то прямо подо мной.
Я вскочил, подтягивая штаны с такой скоростью, какая не снижалась даже армейским прапорщикам на утреннем подъёме. В этот момент деревянная стена за моей спиной с глухим стуком приняла на себя удар. Кто-то или что-то явно хотело проломить её.
— Буль-буль... душа... не упокоена... — снова донёсся голос снизу, на этот раз с явными нотами жалобы и укора.
Больше я не помнил, как оказался на крыльце дома. Сердце колотилось, в ушах стоял звон, а в руке я по-прежнему сжимал злополучный номер газеты «За урожай».
На следующий день, бледный и невыспавшийся, я изложил случившееся Сергею.
— В туалете? — переспросил он, хмурясь. — Голоса из ямы? Ну, так это ж старик Гаврилов. Он всегда был недоволен, что туалет поставили прямо над его любимой смородиной. При жизни ругался. Видно, и после смерти не успокоился.
— Так он же на кладбище похоронен! — воскликнул я. — Какая смородина?!
— А душа, она, брат, не по плану ходит, — мудро изрёк Сергей. — Может, ему виднее, где его смородина росла. Или, может, это не Гаврилыч, а кто из соседей кладбищенских возмущается. Их там много. Им, понимаешь, покой нужен, а тут ты со своими... последствиями пельменей.
С тех пор мои визиты в то заветное место стали квинтэссенцией страха и отваги. Я входил туда, как сапёр на минное поле, с фонариком и свистком (наугад выбранным средством обороны). А ночные вылазки и вовсе прекратились. Мораль этой истории проста: никогда не стройте туалет, не посоветовавшись с постоянными жильцами участка. Особенно с теми, чьё место прописки — вечность.
ГЛАВА 7,
в которой на сцене появляется новый персонаж, и полтергейст проявляет несвойственную ему щепетильность.
Мои научные изыскания в области призраковедения постепенно начали приносить плоды. Я не только установил факт существования Объекта «Гаврилыч», но и частично изучил его привычки: страсть к мотоциклам, брезгливость к пластиковой таре, гигиенический фанатизм и обострённое чувство справедливости в вопросах землепользования (что ярко проявилось в инциденте с туалетом).
Однажды на нашем объекте появился новый человек. Из районной газеты «Горнозаводский вестник» приехал молодой, но не по годам серьёзный журналист по имени Артём. Он выходил из редакционного «Москвича» с таким видом, будто это был лимузин из Кремля, а его кожаный портфель явно содержал в себе разгадки всех мировых тайн.
— Мне поручено осветить ход строительных работ и сделать материал о жизни кооператива «Наш Путь», — объявил он, окидывая нашу стройплощадку критическим взглядом, будто это были развалины Вавилона.
Сергей, не отрываясь от кладки кирпича, буркнул:
— Освещай. Только «Путь» наш сегодня в основном до магазина пролегает.
Но Артём был настроен решительно. Он достал блокнот и начал дотошно всё записывать, задавая вопросы странные и глубокомысленные: «Чем символичен выбор именно этого оттенка краски для перил?», «Чувствуете ли вы духовную связь с местными гранитами?».
Решив, что лучшей иллюстрацией к «жизни кооператива» будет нечто подлинное, я пригласил его вечерком к себе в гости, пообещав «колорит и уникальный материал». Я предвкушал, как стойкий атеист и рационалист Артём столкнется с нашим бытовым полтергейстом.
Вечером, усевшись за стол с неизменным «Жигулёвским», я стал рассказывать Артёму о Пашии. Журналист слушал с умным видом, периодически занося в блокнот что-то вроде «архаичный уклад» и «провинциальный колорит».
И тут началось. Сначала на кухне с грохотом упала ложка. Артём вздрогнул.
— Осадка, — невозмутимо сказал я. — Дом старый.
Потом из угла донёсся знакомый звук: «Вж-ж-вж-ж-вж-ж...» Артём выпучил глаза.
— Кто это?
— Мыши, — отрезал Сергей. — С динамо-машиной. Электрические мыши.
Но кульминация наступила, когда Артём, желая привести в порядок свой безупречный пробор, достал из портфеля массажную расчёску и положил её на стол. Мы отвлеклись на рассказ Витька о том, как он однажды перепутал цемент с мукой. Когда журналист снова потянулся к расчёске, её на месте не было.
Мы начали поиски. Обнаружили её пять минут спустя. Она лежала в прихожей, на самом видном месте, на полочке под портретом Гаврилыча. И была она не просто положена. Каждый волосок, выпавший из головы журналиста, был аккуратно с неё снят. Расчёска блестела кристальной чистотой.
Артём был в лёгком ступоре.
— Это кто?..
— Домовой у нас чистоплотный, — пояснил Витёк. — Не любит барской небрежности.
Журналист молча положил расчёску в портфель, допил свой стакан и стал собираться, бормоча что-то о «требующей проверки информации» и «аномальных феноменах в быту».
После его отъезда Сергей хмыкнул:
— Ну, Гаврилыч, теперь о тебе в газете напишут. Станешь звездой. Только, чур, фотографироваться не соглашайся. Привидения на фото — дурной тон.
Я же сидел и думал. Наш полтергейст не просто шумел и переставлял вещи. Он, похоже, обладал собственными, весьма строгими представлениями о порядке и чистоте. И, судя по всему, ему категорически не понравился этот слишком ухоженный городской щёголь с его выпавшими волосами на расчёске.
На следующее утро я обнаружил свой собственный гребень для волос на том же месте. Он тоже сиял чистотой. А рядом лежал ржавый гвоздь. Видимо, намёк на то, что пора и мне привести себя в порядок. Или просто список необходимых для хозяйства предметов.
Так началась новая фаза наших отношений — фаза гигиенического контроля и тонкой, почти редакторской, правки моего образа жизни. Оставалось только ждать, что Гаврилыч придумает в следующий раз. Возможно, заставит меня наконец-то пришить оторвавшуюся пуговицу. Или выбросит на помойку мои поношенные трико, которые я в тайне от всех берег для особо грязной работы.
ГЛАВА 8,
в которой полтергейст осваивает профессию литературного критика, а бригада кооператива «Наш Путь» получает неожиданного консультанта.
Слух о том, что наш дом посещает не просто шумный дух, а дух с претензией на стерильность и эстетику, быстро разнесся по посёлку. К Виктору, председателю кооператива, подкатил на велосипеде местный аптекарь Семён Семёныч, человек тощий, в очках и с затёртым чемоданчиком с лекарствами.
— Слышал, у вас тут… санитарный контроль сверхъестественный появился, — сказал он, отирая платком вспотевшие стёкла очков. — Могу предложить антибактериальное мыло оптом. Со скидкой. Для… гм… ублажения нестабильной психики домового.
Виктор, не моргнув глазом, ответил:
— Мысль здравая, Семён Семёныч. Но наш домовой, он больше по горючему. И по стеклянной таре. Мыло он, я думаю, проигнорирует. А вот скидка на валерьянку для рабочих не помешала бы.
Тем временем, наш журналист Артём, оказавшийся парнем не промах, вернулся. Но на этот раз без пафоса. С порога он заявил:
— Я хочу написать настоящий материал. Не про духовную связь с гранитами. А про вас. И про него. Про Гаврилыча.
Он сел за стол, достал стопку листов и начал писать. Мы с Сергеем и Витьком наблюдали, как он выводит: «В пашийском доме с видом на некрополь обитает сущность, чьи повадки напоминают гибрид автослесаря, сантехника и сотрудника СЭС…»
Не успел он закончить фразу, как со стола с лёгким шелестом сполз чистый лист бумаги. Артём нахмурился, поднял его и продолжил писать. Через минуту его ручка перестала писать.
— Странно, только что заправлял, — пробормотал он, постучав ею по столу.
Ручка заработала снова, но стоило Артёму снова начать выводить «некрополь» и «сущность», как она снова заклинила. Журналист покраснел от напряжения.
— Да что такое?!
Витёк, наблюдавший за этим, просветлённо сказал:
— А может, ему слова твои не нравятся? Слишком мудрёные. Он, Гаврилыч-то, человек простой. Слесарь. Попробуй написать, как есть.
Артём вздохнул и попробовал снова: «В доме у строителей завелся весёлый дедушка-призрак, который заводит мотоцикл и моет посуду по ночам».
Ручка сразу же пошла как по маслу. Мы переглянулись. Гаврилыч оказался не только чистюлей, но и редактором. Литературным критиком от мира потустороннего.
С этого дня работа у нас пошла веселее. Как-то раз Витёк, забивая гвоздь, умудрился расколоть добротную сосновую доску.
— Эх, брак, — сокрушённо сказал он.
На следующее утро эта доска лежала аккуратно распиленной и сложенной в поленнице. Рядом с поленницей — идеально ровная, чуть тронутая патиной времени, дощечка от старого забора. Как бы намекая: «Вот, учись, косорукий, какое дерево надо выбирать».
Другой раз Сергей долго и безуспешно искал свой разводной ключ. Обнаружился он в итоге… висящим на портрете Гаврилыча, прямо на рамке. И не просто висящим, а аккуратно вымытым и почищеным от ржавчины, словно музейный экспонат под названием «Инструмент, который не должен теряться».
— Ну, дела, — проворчал Сергей, снимая ключ. — Теперь он у нас и прорабом подрабатывает. Следующий раз, глядишь, и зарплату за меня получать начнёт.
Но самый курьёзный случай произошёл со мной. Я уже собрался было смириться с ролью подопытного кролика в исследовании бытовых привычек призрака, как однажды утром не обнаружил на привычном месте свои рабочие сапоги. Паника начала подкрадываться: без сапог на стройке — как без рук. Поиски привели меня в сарай. Мои сапоги стояли там, начищенные до блеска, хотя я их не чистил со дня покупки. А рядом с ними… лежали стопкой старые, истлевшие журналы «Моделист-конструктор» за 1974 год, раскрытые на страницах с чертежами усовершенствованной вытяжной вентиляции.
Сообщение было прочитано мною мгновенно: «Привёл обувь в порядок. А теперь займись полезным делом — сделай нормальную вентиляцию в доме, а то духота».
Я стоял и смотрел то на блестящие сапоги, то на пожелтевшие чертежи. И впервые за всё время я почувствовал не страх и не раздражение, а нечто вроде уважения. Наш полтергейст был не просто призраком. Он был настоящим Хозяином. Строгим, педантичным, но справедливым. И он явно считал, что я, как новый жилец, должен соответствовать его стандартам ведения хозяйства.
В тот вечер я не пил пиво. Я сидел и изучал чертежи. Гаврилыч, кажется, нашел себе ученика. А я — самого необычного наставника в мире. Оставалось только выяснить, что он задумал на следующий урок. Может, научит меня варить самую правильную с точки зрения потусторонних сил уху? Или заставит переложить печь? Перспективы были пугающие, но уже не казались безнадёжными.
ГЛАВА 9,
в которой призрак переходит от намеков к прямым указаниям, а бригада осваивает азы потустороннего проектного менеджмента.
Сообщение, оставленное мне в виде начищенных сапог и чертежей вентиляции, висело в воздухе плотнее пашийского тумана. Игнорировать его было не только бесполезно, но и, я начал подозревать, небезопасно для моего физического и психического здоровья. Гаврилыч из призрака-забавника превращался в призрака-наставника, и его педагогические методы были далеки от либеральных.
На следующий же день, раздобыв нужные материалы, я с энтузиазмом, рожденным от смеси страха и любопытства, взялся за работу. Пока я пилил, сверлил и прилаживал трубы, в доме царила непривычная тишина. Ни стука, ни шороха, ни звука мотора. Казалось, сам Гаврилыч затаил дыхание, наблюдая за процессом. Лишь раз, когда я чуть не ошибся с диаметром отверстия в стене, со стороны портрета донеслось одобрительное похрюкивание. Или мне показалось.
Когда работа была окончена, и в доме загудел свежий сквозняк, я почувствовал нечто вроде гордости. Я сидел на своем продавленном диване, потный и довольный, и ждал. Оценки. Признания. Хоть какого-нибудь знака.
Он не заставил себя ждать. На кухонном столе, где обычно появлялся крестик, теперь лежала идеально ровная, пахнущая олифой деревянная планочка. Рядом с ней — ржавый, но острый циркуль.
— Ну, — сказал Сергей, рассматривая артефакты. — Похвальная. За аккуратную работу. А циркуль — это тебе намёк. Чтобы в следующий раз всё по науке, без косяков. Старик, видать, инженерной души был.
С этого момента наши отношения с невидимым сожителем перешли на новый уровень. Он превратился в неформального прораба, главного инженера и снабженца в одном лице. Его указания были лаконичны и понятны.
Как-то раз Витёк притащил на кухню грязный и неработающий транзисторный приёмник «Селга», найденный на свалке.
— Починить охота, — заявил он.
Наутро радиоприёмник стоял разобранным, но все его детали были аккуратно разложены на газете, а рядом лежала пара конденсаторов и катушка медного провода. Словно кто-то уже начал ремонт и составил список того, что нужно докупить. Витьк только развёл руками:
— Да я и не знал, что ему кондёры нужны...
Другой раз мы с Сергеем долго спорили о том, под каким углом ставить распорку для балки. Спор разрешился утром: на полу, точно в нужном месте, была начерчена мелом идеальная линия, а на столе лежал открытый на нужной странице старый учебник по сопромату.
Даже в быту Гаврилыч проявлял неуёмную активность. Однажды я забыл на столе недоеденный бутерброд с колбасой. Утром он исчез. Я уже подумал было на мышей, но в мусорном ведре, куда я его собирался выбросить, бутерброда не было. Зато на том же месте лежала... огрызенная косточка от селёдки. Чистая, вылизанная до блеска.
— Ну, что, — констатировал Сергей, глядя на косточку. — Обменял. Нашёл твой бутерброд неполноценным — выдал тебе деликатес. Считай, тебе повезло — мог и пустую консервную банку оставить. В знак протеста.
Я начал привыкать. Привыкать к тому, что твой дом — это не только твоя крепость, но и своего рода учебный комбинат с очень строгим, но справедливым директором. Я даже начал оставлять ему мелкие «подарки» — новую отвертку, пачку свежих свечей. Инструменты исчезали, видимо, поступая на его невидимый склад, а свечи так и оставались нетронутыми. Видимо, свет он предпочитал свой, потусторонний.
Но однажды утром меня ждал самый неожиданный «заказ». На столе лежал не чертёж и не инструмент. Лежала моя же собственная тетрадь с моими же каракулями — стишками о Пашии, которые я иногда строчил от скуки. И на одной из страниц, рядом с особенно корявой метафорой про «туман, как вата на мозгу призрака», стоял отчётливый, аккуратный след... будто кто-то обмакнул палец в сажу и поставил жирную точку. А на полях — тот же сажей был выведен испанский восклицательный знак — «¡».
Я долго сидел и смотрел на эту странную редактуру. Гаврилыч, выходило, был не только инженером, завхозом и мотоциклистом. Он был ещё и литературным критиком. И его вердикт был ясен: «Слабо. Пиши лучше».
Я вздохнул и отложил тетрадь. Критика была неприятной, но конструктивной. Оставалось только смириться с тем, что мой путь к мастерству лежал не только через умение класть кирпичи и монтировать вентиляцию, но и через оттачивание слога под присмотром придирчивого призрака. Впереди меня ждало много интересной работы.
ГЛАВА 10,
в которой полтергейст осваивает дипломатию, кулинарию и манипуляции с радиоволнами, а бригада кооператива «Наш Путь» оказывается на грани международного скандала.
Мои отношения с Гаврилычем окончательно перешли в стадию творческого симбиоза. Я уже не просто реагировал на его выходки, а начал их предугадывать. Если вечером я оставлял на столе недоделанный чертёж, утром находил его с пометками на полях, сделанными тем же загадочным угольком. Если я неудачно пошутил – из-под дивана могла выкатиться картофелина, как намёк на мой умственный уровень.
Но вскоре выяснилось, что сфера влияния нашего призрака-завхоза простирается дальше моего дома и даже стройплощадки.
Как-то раз к нам нагрянула с проверкой комиссия из райцентра. Трое упитанных мужчин в дорогих куртках с важным видом осматривали объект, перекладывали накладные и что-то бурчали. Председатель Виктор бегал за ними, как ошпаренный, с лицом, выражавшим готовность в любой момент расплакаться или зарыться в землю.
В самый разгар проверки, когда один из чиновников, тыча пальцем в свежую кладку, начал вещать о «несоответствии СНиПам», с чердака строящегося дома донёсся оглушительный, на весь посёлок, звук. Но это был не дип-стартер. Это была торжественная, мощная мелодия – позывные советской радиостанции «Маяк».
«Подмосковные вечера», исполненные на чём-то, напоминающем орган из водопроводных труб, прозвучали так громко, что у проверяющих попадали планшеты. Музыка смолкла так же внезапно, как и началась. Воцарилась звенящая тишина, нарушаемая лишь тихим присвистом Витька.
— Что это было? — выдохнул главный проверяющий, бледнея.
— Гаврилыч, — невозмутимо ответил Сергей, поднимая с земли документы. — Он у нас патриот. Любит советскую классику. И СНиПы, кстати, старого образца уважает. Считает, что новые — от лукавого.
Чиновники, не говоря ни слова, сели в свою машину и уехали. Больше они к нам не возвращались. Гаврилыч, выходило, был не только прорабом, но и первоклассным пиарщиком, специализирующимся на психологическом воздействии.
Следующий сюрприз ждал меня в области кулинарии. Я, как человек холостой и занятой, питался в основном тем, что можно было быстро сварить или разогреть. Однажды я принёс домой новомодные брикеты с лапшой быстрого приготовления. Только я собрался залить их кипятком, как на кухне погас свет. Я щёлкнул выключателем – свет зажёгся. Снова подношу чайник к кружке – свет снова гаснет.
Поняв, что это не случайность, я сдался и пошёл варить обычную картошку. Свет тут же включился и больше не моргал. На следующий день на столе я обнаружил потрёпанную тетрадку в коленкоровом переплёте. На первой странице было выведено каллиграфическим почерком: «Кулинарные записки. Марья Гаврилова». Внутри – рецепты всего, от щей до пасхального кулича. К некоторым рецептам были приложены засушенные листики петрушки и укропа. Это был уже не намёк, а полноценный мастер-класс от потусторонних сил.
Но самый неожиданный поворот случился, когда в Пашию приехала группа японских туристов. Как они сюда занесло – загадка, вероятно, связанная с неправильным переводом в путеводителе. Они с восторгом фотографировали наши разваливающиеся заборы и коров, принимая это за «аутентичный русский колорит».
Один из них, представившийся господином Танакой, с неподдельным интересом осматривал мой дом. Увидев портрет Гаврилыча, он восхищённо ахнул и начал делать селфи. И тут произошло нечто. С потолка медленно спустилась… идеально сложенная фигурка из фольги. Это был изящный журавль-оригами.
Господин Танака остолбенел, а потом разразился восторженной речью на японском, низко кланяясь портрету. Оказалось, что в его семье существовало предание о духе предке, общавшемся с помощью оригами. Он воспринял это как невероятный мистический знак и оставил в дар Гаврилычу на столе свой дорогой складной нож.
Вечером мы всей бригадой сидели и ломали голову.
— Откуда наш слесарь-призрак знает японское искусство? — недоумевал Витёк.
— А кто сказал, что он только слесарь? — философски заметил Сергей, разглядывая подаренный нож. — Может, он в прошлой жизни не только на «Урале» гонял, но и в кружке «Умелые руки» занимался. Интернационалист, блин.
Я же молча смотрел на журавля из фальги. Он был совершенен. И в тот момент я с абсолютной ясностью понял: я не просто живу в доме с призраком. Я живу в доме с призраком-универсалом, чьи таланты и интересы безграничны. Он мог чинить проводку, редактировать стихи, варить щи, отпугивать чиновников и вести международную дипломатию.
Оставалось только гадать, какой сюрприз он приготовит нам завтра. Может, начнёт преподавать нам высшую математику? Или требовать установки спутниковой тарелки для просмотра потусторонних новостей? Жизнь в Пашии определённо не была скучной.
ГЛАВА 11,
в которой Гаврилыч осваивает цифровые технологии, проводит сеанс ароматерапии и организует общепоселковый субботник
После случая с японским журавлем авторитет Гаврилыча в наших глазах вознесся до небес. Мы уже не сомневались: наш призрак – личность многогранная, с размахом и глобальным мышлением. Но его аппетиты, в хорошем смысле этого слова, росли.
Однажды я принес в дом ноутбук, чтобы посмотреть вечером фильм. Едва я открыл крышку, как в комнате запахло озоном, как после грозы. Экран мигнул, и на рабочем столе, среди моих файлов, появилась новая папка. Она называлась «Для порядка».
С замиранием сердца я открыл её. Внутри лежали аккуратно отсортированные… фотографии кузнечиков. Несколько десятков снимков, сделанных, судя по всему, с коленки, но с художественным подходом: кузнечик на ромашке, кузнечик на граблях, кузнечик в лучах заката.
— Вот это да, — прошептал я. — Гаврилыч увлекся макросъемкой.
Больше того, я обнаружил, что все мои документы были рассортированы по папкам не по дате, а по цвету иконок, что создавало на рабочем столе подобие радуги. Призрак явно проявлял склонность к дизайну и систематизации.
На следующее утро дом встретил меня не звуками, а ароматом. Не просто запахом, а настоящим букетом: пахло свежеиспеченным хлебом, яблоками и… машинным маслом.
— Это что, новая форма общения? — спросил я, заходя на кухню. — Ароматические послания?
Сергей, уже сидевший за столом, блаженно нюхал воздух.
— А неплохо. У меня с утра голова болела, а теперь вроде прошло. Может, это он нам ароматерапию устроил? Хлеб – для уюта, яблоки – для здоровья, масло – для трудового энтузиазма.
Витьк, всегда практичный, предположил:
— А может, он просто на том свете яблочный пирог ел и за станком работал одновременно?
Как бы то ни было, настроение у всех было приподнятое. Даже председатель Виктор, забежавший по делу, отметил:
— У вас тут, Петухов, воздух какой-то… целебный. Прям как в санатории. Только с техникой.
Но главный сюрприз ждал нас на улице. Выйдя после завтрака, мы обнаружили, что весь поселок… чище некуда. Трава на обочинах подстрижена, мусор аккуратно собран в кучи, а на столбе у ворот висела самодельная табличка: «Субботник состоялся. Молодцы».
Мы стояли и молчали. Масштабы деятельности нашего призрака вышли далеко за рамки одного дома. Он взял на себя функции управления по благоустройству всего посёлка.
— Интересно, а он за это деньги из бюджета требует? — озадачился Сергей. — Или работает на общественных началах?
Вскоре к моему дому начали подходить местные жители. Бабка Маня, соседка, спросила:
— Андрей, а твой… домовой не мог бы забор мне подправить? А то он у меня давно покосился.
Дело принимало новый оборот. Гаврилыч из моего личного призрака стремительно превращался в достояние общественности, в негласного главу пашийского ТСЖ.
Вечером, сидя на кухне, мы обсуждали этот феномен.
— Нужно как-то упорядочить этот процесс, — сказал я. — А то к нам очередь из желающих выстроится.
— А давай ящик для заявок повесим, — предложил Витёк. — «Просьбы к Гаврилычу».
Идея показалась нам блестящей. Мы взяли старую обувную коробку, приделали к ней щель и написали фломастером: «ЖАЛОБЫ И ПРЕДЛОЖЕНИЯ». Коробку повесили под портретом.
На следующее утро в ней лежала первая записка. Корявый почерк выводил: «Прошу починить замок на калитке. Улица Ленина, 12. Спасибо. В.П. Сидоров».
Рядом с коробкой лежал ржавый, но исправный на вид замок и ключ к нему.
Мы переглянулись. Сервис заработал. Оставалось только гадать, какие заявки поступят завтра. Может, попросят проложить новую дорогу или наладить связь с МКС? С Гаврилычем, кажется, всё было возможно. И самое удивительное – нам, живым, оставалось только успевать за ним подносить «инструменты» и восхищенно чесать в затылках.
ГЛАВА 12,
в которой бригада кооператива «Наш Путь» совершает плановый выезд на местный некрополь и обнаруживает там следы благоустройства, достойные министерства ЖКХ.
Идея посетить кладбище пришла нам сама собой. Во-первых, оно было нашим ближайшим соседом, а с соседями, как известно, надо жить в мире. Во-вторых, нас одолело жгучее любопытство: не распространяется ли хозяйственная деятельность Гаврилыча и на эту, с позволения сказать, территорию?
— Сходим, проведаем стариков, — предложил Сергей с таким видом, будто собирался в гости к дальним родственникам. — Глянем, не требует ли он там чего. А то, гляди, и на том свете забор починить надо.
Мы вооружились кто чем: я захватил новый блокнот для фиксации наблюдений, Сергей — бутылку «Жигулёвского» «для антисептики», а Витёк — охапку цветов, сорванных у бабки Мани с клумбы, за что тут же получил через забор веником по спине.
Кладбище оказалось ухоженным до неприличия. Дорожки были подметены, оградки поблёскивали свежей краской, а с памятников, казалось, только что сдули каждую пылинку. Воздух стоял не кладбищенски-праховый, а свежий, с примесью запаха скошенной травы и… мастики для паркета.
— Работает, — с удовлетворением констатировал Сергей, оглядывая владения. — Чувствуется рука мастера. Ни соринки.
Мы не спеша двинулись вглубь, разглядывая таблички. И вскоре нашли то, что искали. Две свежие, ухоженные могилы с фотографиями. На одной — знакомое нам по портрету в доме суровое лицо Гаврилыча, Гавриила Прокопьевича. На другой — миловидная старушка с добрыми, но бойкими глазами. Марья Степановна.
Мы замерли в почтительном молчании. И тут Витёк, указывая на могилу Гавриила Прокопьевича, прошептал:
— Смотрите-ка!
К подножию памятника был аккуратно прислонен… миниатюрный, идеально склеенный из спичек макет мотоцикла «Урал». Рядом стояла крошечная стеклянная баночка, до краёв наполненная какой-то прозрачной жидкостью. Витёк, недолго думая, обмакнул палец и лизнул.
— Вода! — удивился он. — Чистейшая!
— А что ты хотел? — сказал Сергей. — Самогонку? Он, чай, на том свете за рулём. Нужен трезвый взгляд на дорогу.
Но самое интересное ждало нас у могилы Марьи Степановны. К её памятнику была привязана новая, яркая пластмассовая расчёска. А вокруг, прямо по периметру могилы, была высажена аккуратная клумба из нежно-голубых незабудок.
— Ну, всё понятно, — вздохнул я. — Супружеская забота. Ей — цветы и чтоб причёска была в порядке, ему — мотоцикл и запас горючего.
Мы постояли ещё немного, отдавая дань уважения нашим невидимым хозяевам. Было в этом месте какое-то странное умиротворение. Тишина, покой, идеальный порядок и трогательная забота, перешагнувшая границу миров.
Когда мы уже собрались уходить, мой взгляд упал на старый, покосившийся крест на соседней могиле. И я увидел кое-что знакомое. К его основанию был аккуратно привязан… наш самодельный ящик для заявок «ЖАЛОБЫ И ПРЕДЛОЖЕНИЯ», только в миниатюре, склеенный из картона.
Я подошёл ближе. Из щели ящика торчал крошечный, свёрнутый в трубочку листок. Я осторожно достал его и развернул. Там было написано карандашом, очень мелко, но разборчиво: «Прошу подправить крест. Скрипит. Спасибо. Ваш сосед, ст. сержант И.В. Козлов. 1921-1943».
Мы втроём смотрели на эту записку, а потом перевели взгляд на ящик, висевший у нас в доме.
— Масштабы растут, — с лёгким трепетом в голосе произнёс Сергей. — Теперь он и здесь приём ведёт. Межмировой диспетчер ЖКХ.
Мы вернулись домой в задумчивом, но светлом настроении. Теперь мы знали наверняка: Гаврилыч и его Марья Степановна не просто «шумели» в доме. Они обустраивали свой мир, свой вечный дом, заботились друг о друге и даже наладили сервис для соседей. И в этом был какой-то особый, пашийский покой.
С тех пор мы стали захаживать на кладбище чаще. Иногда просто посидеть на лавочке, в тишине и порядке. И как-то раз мы обнаружили на той самой лавочке, свежевыструганную и покрытую лаком, новую табличку: «Место для размышлений. Приветствуется тишина и порядок в мыслях».
Гаврилыч, как всегда, был прав. И на этом свете, и на том.
ПОСЛЕСЛОВИЕ ОТ АВТОРА
Уважаемый читатель!
Если вы держите в руках эту книгу, значит, вам, как и мне, близка мысль, что настоящая мистика кроется не в замках с привидениями, а в наших собственных, порой самых обыденных, обстоятельствах. Нужно лишь уметь посмотреть на них под правильным углом — например, через запотевшее стекло пашийского магазина.
Эта история родилась из реально пережитой встречи с полтергейстом в Пашии: домовой — не мифический персонаж, а самый настоящий, бывший хозяин, который просто очень ответственно относится к своей работе? И который, несмотря на смену статуса, продолжает следить за хозяйством с той же педантичностью, с какой всю жизнь чинил моторы и красил заборы.
Гаврилыч — это собирательный образ. В нём есть что-то от наших дедов, отцов, от всех тех, кто привык всё делать своими руками, с умом и с недоверием ко всяким новомодным штучкам. Он — гимн здравому смыслу, пусть и выраженному порой в такой экстравагантной форме.
Я искренне благодарен вам за то, что прошли этот путь вместе с Андреем, Сергеем и Витьком. Надеюсь, их (и Гаврилыча) приключения подарят вам несколько часов лёгкого чтения, улыбок и, возможно, заставят задуматься: а не приглядывает ли за вашим домом кто-то столь же незаметный, требовательный и по-своему заботливый?
Оставайтесь на связи. И помните: если у вас вдруг начнёт пропадать вода из ведра или по ночам станет слышен звук дип-стартера — не пугайтесь. Возможно, вам просто повезло обрести самого необычного и верного друга.
С наилучшими пожеланиями,
Андрей Григорьев