Пятница. Десять вечера. Я пришел не с работы, я пришел от Лехи, из гаража. Мы "буханку" ему переваривали. Я пах сваркой, Лехиным "Беломором" и немного перегаром. Усталость была злая, тупая. Хотелось только упасть и сдохнуть до утра.
Поднялся на свой второй. На площадке, возле моей двери, сидела Вера Михайловна. На ступеньке. В старом, застиранном халате и тапках на босу ногу. Ноябрь.
— Вера Михайловна? Вы чего? Ключи потеряли?
Она подняла голову. Я думал, у нее горе. Но это было не горе. Это был животный, парализующий ужас. Лицо серое, как грязный снег.
— Игорь, — она не сказала, она просипела. — Помоги.
— Что такое? Давление? «Скорую»?
— Он дома, — она вцепилась в мою грязную спецовку. Ногти впились в ткань. — Петя... дома.
Я замер. С похорон Петра прошла неделя. Ровно.
— Вера Михайловна, вы... вам плохо. Вы переутомились. Горе...
— Он там, — она мотнула головой в сторону своей двери. — Третий час.
И тут я понял, что в подъезде что-то не так. Сквозняк тянул из-под ее двери. И тянул не просто холод.
Тянуло запахом.
Я работал на заводе, где был цех убоя. Я знаю, как пахнет кровь и требуха. Это было не то. Это пахло сладковато, тяжело, как будто в квартире прорвало канализацию, но вместо дерьма оттуда потекла... старая земля и мясо.
— Что там у вас? – я напрягся. — Труп... кошка сдохла?
— Петя, — повторила она, и её затрясло. — Я ходила на кухню... а он... сидит.
Я не поверил. Я решил, что у нее «белка», горе, что угодно. Я вытащил ключи, хотел открыть свою дверь, сказать ей, мол, идите, ложитесь.
Она вцепилась мне в руку.
— Не уходи! Я одна боюсь! Пожалуйста!
Я вздохнул. Пошел к ее двери. Дверь была приоткрыта. Я толкнул.
Запах ударил в лицо.
Это была стена. Сладкая, тошнотворная вонь разложения, смешанная с запахом мокрой глины, формальдегида и чего-то еще, от чего у меня свело желудок. Я, сварщик, привыкший к гари и ацетилену, чуть не блеванул.
— Господи, Вера Михайловна, у вас что-то сгнило!
— Сгнило, — подтвердила она мертвым голосом из-за моей спины. — Пойдем.
Мы вошли. Свет не горел. Только из кухни — полоска света.
Я зашел на кухню.
Он сидел за столом.
Я видел его в гробу. В этом костюме. Но...
Это был не "восковой" Петр из моего первого рассказа. Это было оно.
Тело было одутловатое, серо-зеленое. Костюм в некоторых местах лопнул от газов. Он был мокрый. С него капало. На клеенке под руками растекалась мутная, темная жижа.
Глаза... они были открыты, но это были не глаза. Это были мутные, съежившиеся щели.
Он сидел прямо. И он... двигался.
Не ходил. Он мелко-мелко вибрировал. Как будто внутри работал какой-то маленький, испорченный мотор. И был звук. Тихий, лопающийся. Как пузырьки в трясине.
Я попятился. Я ударился спиной о косяк.
— Что... это...
— Он пришел час назад, — прошептала Вера. — Я услышала... как будто мешок мокрый по полу тащат. Вошла... а он сел.
Она вдруг закричала шепотом:
— Я НЕ ЗВАЛА ЕГО! Я не хотела!
"Оно" за столом медленно, со звуком рвущейся мокрой ткани, начало поворачивать голову в нашу сторону.
Я схватил Веру Михайловну за руку и выдернул её из квартиры.
— Замки! Где замки?! — заорал я.
Я захлопнул дверь. Закрыл ее на два замка, которые были. Ключ торчал изнутри.
Мы стояли на площадке. Меня трясло. Не от страха. От омерзения.
— Вызывайте... — начал я.
— Кого? — она смотрела на меня безумными глазами. — Милицию? Что я скажу?! Что муж из могилы пришел? Игорь, они решат, что это я его выкопала! Что я убила! Меня посадят!
И тут я понял, что она права.
Нас посадят. За осквернение могилы. За то, что труп не в морге, а на кухне. Это статья. И никто не поверит, что он "сам".
Из-за двери раздался глухой, тяжелый удар. Как будто мешок с цементом уронили на пол.
Вера Михайловна сползла по стенке.
— Батюшка... — выдавил я. — Отец Сергий. Он один...
— Он не пойдет. Он скажет, мы безумные...
— Пойдет. Я его привезу.
Я привез его через час. Я не знаю, что я ему сказал в машине. Наверное, я был очень убедителен. Он взял с собой не только требник. Он взял мешок с ладаном и... большую банку со святой водой.
Когда мы поднялись, вонь на площадке стояла такая, что слезились глаза.
Отец Сергий подошел к двери. Перекрестил её.
— Она там? — спросил он меня.
— Труп. Да.
— Нет. Она там? — он посмотрел на Веру Михайловну. — Ты её звала?
Вера молчала, тряслась.
— Она хотела, чтобы он остался, — сказал я.
Батюшка тяжело вздохнул.
— Открывай, Игорь. А ты, Вера, читай «Отче наш». Громко.
Я открыл.
"Оно" лежало в коридоре. Оно ползло к двери. Оно оставило за собой мокрый, темный, отвратительный след.
Отец Сергий попятился. Я думал, его стошнит. Он был белый как стена.
— Господи, помилуй... — прошептал он. — Это... это не Петр. Это вещь. Глина, которую держит зло.
Он шагнул вперед. И начал читать.
Он не читал. Он кричал. Молитвы летели, как камни. Он швырял их в эту тварь. Он лил на нее святую воду.
Когда вода попадала на... это, оно шипело. Из него валил пар, как из негашеной извести. Воняло паленой, гнилой шерстью.
Оно билось на полу. Оно было сильным.
Вера Михайловна выла "Отче наш" в углу.
А потом оно затихло.
Просто... остановилось. Вибрация прекратилась. Лопнул последний пузырь.
И оно потекло.
За секунду оно перестало быть "Петром". Оно стало тем, чем было — кучей гниющей, разлагающейся плоти, костей и мокрой одежды.
Запах стал таким, что я рухнул на колени и меня вырвало прямо на коврик.
Священник стоял над этим. Тяжело дышал.
— Всё. Воля ушла.
Он посмотрел на меня. Потом на Веру.
— Убирайте, — сказал он.
— Как? — просипел я, утираясь.
— Звоните в полицию, — сказал он. — Прямо сейчас.
— Что мы скажем?!
— Скажете, что соседка почувствовала запах. Что вскрыли дверь... а там... — он кивнул на останки.
— А он... он же...
— Он был в морге? Его вскрывали? — быстро спросил батюшка.
— Да... Инфаркт.
— Значит, никто не будет делать повторное вскрытие. Скажете, что... что горе. Что она привезла его домой. Помешалась.
Он посмотрел на Веру Михайловну.
— Ты помешалась, раба Божия. Ты ничего не помнишь. Ты привезла его. Ты хотела, чтобы он был дома. Ты поняла?
Она кивнула.
— А ты, Игорь, — он посмотрел на меня, — ты ничего не видел. Ты просто вскрыл дверь по просьбе соседей. Ты — свидетель.
Он ушел.
Мы сидели на лестнице еще час. Я курил одну за одной.
Потом я вызвал полицию. И рассказал им всё, как велел батюшка.
Веру Михайловну забрали. Не в тюрьму, в больницу. В "психушку". Через полгода ее выпустили, и она уехала к сыну.
Квартиру опечатали. Потом ее кое-как продали. Новые жильцы съехали через месяц. Говорят, по ночам в кухне капает.
А я? Я переварил Лехе "буханку". И съехал с той квартиры.
Потому что тот запах... он не выветривается. Он въелся в бетон. Я до сих пор иногда чувствую его. Сладкий, гнилой запах того, что нельзя удерживать.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
#мистическиеистории #жизньпослесмерти #реальныеслучаи #городскиелегенды