В доме, где жил кот Рыжик, царил закон. Закон, написанный не чернилами на бумаге, а его собственным пушистым рыжим телом, наглым взглядом зеленых глаз и требовательным «Мрррау!». И главным параграфом этого закона было: «Человек с сосиской в руке автоматически становится слугой и поставщиком вкусняшек для кота Рыжика».
В тот злополучный день все началось как по писаному. Из кухни донёсся щелчок холодильника, потом соблазнительное шуршание целлофана и, наконец, благоухающий аромат — аромат вареной сосиски. Рыжик, дремлющий на солнышке, преобразился мгновенно. Сон как рукой сняло. Он стряхнул с себя остатки лени, потянулся в идеальной кошачьей позе «йога-пробуждение» и помчался в кухню, подгоняемый мощным моторчиком урчания.
Его хозяйка, Аня, стояла у стола и уже очищала ту самую, румяную, дразняще пахнущую сосиску. Рыжик устроился у ее ног, приняв позу идеального, почтительного просителя. Хвост изящно обвил лапки, спина прямая, ушки на макушке. Он смотрел на Аню взглядом, полным безграничной любви и надежды.
«Мур?» — прозвучал его первый, вежливый запрос. Он означал: «Я тут, я голоден, я достоин».
Аня улыбнулась, но сосиску поднесла ко рту.
Рыжик не сдался. Он перешёл ко второй фазе — фазе активного очарования. Он принялся тереться о ее ноги, оставляя на джинсах следы своей рыжей шерсти, как король ставит печать на важном документе. Его урчание усилилось, превратившись в низкий, мощный гул, способный, как ему казалось, растопить любое сердце.
«Мрр-мрр-мяу!» — это уже было не просьбой, а почти требованием. «Ну, я тут стараюсь, ты видишь? Где награда?»
Но Аня совершила роковую ошибку, взяла с тарелки сосиску и отправила последний кусочек в свой рот. Щелчок челюстей прозвучал для Рыжика как приговор.
Наступила тишина. Мощный моторчик урчания заглох на полуслове. Блеск в зеленых глазах померк, сменившись сначала недоумением, а потом — леденящей душу обидой.
Рыжик медленно, очень медленно отвел взгляд от Ани. Он не просто перестал на нее смотреть — он изгнал ее из своего поля зрения. Подняв нос кверху и оттопырив усы, он развернулся с таким достоинством, будто был не домашним котом, а королем, которому поднесли протухшую рыбу вместо деликатеса.
Он гордо прошествовал в гостиную и запрыгнул на свой диван. Но он не свернулся калачиком. Нет. Он сел к Ане спиной. Это была не просто поза — это был монумент обиды. Его рыжая спина была немым укором всему несправедливому миру. Хвост, обычно лежащий мягко, был вытянут и лишь кончик его нервно подрагивал, выдавая бурю чувств внутри.
Аня попыталась было загладить вину. «Рыжик, солнышко, иди ко мне!» — позвала она.
Молчание. Каменное, ледяное молчание.
Она качнула бантик на веревочке перед его носом. Бантик пролетел в сантиметре от неподвижного кошачьего лица, не вызвав ни малейшего интереса. Он был ниже этого. Гораздо ниже.
Прошло полчаса. Рыжик все так же сидел спиной к миру. Казалось, он питается теперь не сосисками, а собственной гордостью. В его позе читалось все: и предательство, и крушение надежд, и глубокое, экзистенциальное разочарование в единственном человеке, которому он доверял.
Аня не выдержала. Она пошла на кухню, с трепетом открыла холодильник и достала новую, самую большую и блестящую сосиску. Она отрезала от нее солидный кусок, положила в кошачью миску и поставила ее на пол с таким видом, будто подносит дань поверженному, но грозному владыке.
«Рыжик, прости меня. Иди, покушай», — сказала она тихо.
Рыжик повернул голову. Один его глаз, полный скепсиса, взглянул на миску, потом на Аню. Он медленно, нехотя спустился с дивана, подошел к миске, обнюхал сосиску с видом гурмана, оценивающего недостаточно качественное блюдо. Потом, сделав одолжение, принялся ее есть.
Обида была снята. Но в воздухе еще долго висело знание: закон был нарушен, доверие подорвано. И Рыжик теперь будет бдительнее. Ведь сосиска — это не просто еда. Это вопрос принципа. А принципы рыжего кота, как известно, нерушимы.