Я не измеряю время восходами и закатами. Моё время — это кольца в древесине, шрамы от молний на коре и память о руках, что веками касались моих ветвей. Я — священная рябина на пологом склоне у Немды. Моя кровь — терпкий сок, а мои плоды — алые гроздья ягод, что горят во тьме, как несбывшиеся надежды.
Подо мной лежит алтарь из гладких, отшлифованных булыжников. Они холодны на ощупь, но я помню тепло каждого подношения: каждой капли пролитой на них крови, а позже, когда люди стали мудрее, — молока и мёда. Вокруг меня — хоровод заострённых жердей, моих верных стражей. Днём на них играет солнце, выхватывая знакомую резьбу — лик дневного светила, а ночью луна серебрит тонкие серпы, вырезанные на тёмном дереве. Это врата. Это компас для духов.
Раньше люди ценили природу, говорили с деревьями и поклонялись мне. Они приходили и просили, ибо чувствовали нашу силу, нашу волю. Я живу в капище — древнем месте силы. Ко мне приходили те, чья смятенная душа жаждала ответов. Доверяли мне свои жизни, чаяния и боли.
Они появлялись из утреннего тумана или в мягком свете заката, всегда поодиночке. Их шаги легки, а платья пахнут травами и дымом очага. Каждая несла в себе свою тихую песню — песню надежды, боли или покаяния.
***
Её плечи опущены под тяжестью невидимой ноши. Она приносит в маленьком глиняном кувшине самое ценное — парное молоко. Её младший брат тает от хвори, и лекари разводят руками. Элина подходит к алтарю, её пальцы дрожат. Она наполняет чашу северного ветра, самого холодного и сурового, моля его унести болезнь прочь, за тёмные леса, в ледяную стужу, откуда нет возврата. Её шёпот — едва слышный шелест, похожий на предсмертный вздох моих осенних листьев. Она просит не за себя. Такие просьбы тяжелее всего ложатся на мои корни.
Приходит и Майра, она старше других. Её красота уже тронута тенью утраты. В её памяти звучит наказ матери: «Тидым суткаште коло минут деч шагал огыл ыште, тунам юмо-влак тыйым проститлат». Она не просит ни любви, ни здоровья — она ищет прощения. Я чувствую горечь её тайны, ошибку прошлого, что ядом точит её душу. Майра наполняет все четыре чаши — для каждого ветра, ведущего к Немде, — чистой родниковой водой. Она просит реку унести её вину, очистить память, дать покой. Она поёт. Тихо, надтреснутым голосом, она заводит древний напев, тот самый, что пели здесь её праматери.
Иногда они поют вместе, и тогда их голоса сплетаются в единый узор, древний и вечный.
Йышта кече кугарыл,
Шочкыже-пайрем стере,
Вере покаша лӱм,
Немда шомалан вере.
Я впитываю эти звуки. Для меня это не просто слова, а сама суть их мольбы, проходящая сквозь ствол до самых глубоких корней.
«Птица Кугарыл в небе вьётся…» — и я вижу её, огненную птицу-духа, что кружит над лесом, собирая молитвы.
«Бьют в бубен-звон — праздник идёт…» — и я чувствую ритм сердца земли, отзывающийся на их просьбы.
«Духи предков услышат нас…» — и тени под моими ветвями на мгновение становятся гуще, а в шелесте листвы слышатся мудрые ответы.
«На Немду путь открывают…» — и я ощущаю, как невидимые потоки воздуха от чаш устремляются к реке, неся с собой девичьи надежды и печали.
Я не могу вернуть воина, исцелить больного или стереть прошлое. Я — лишь молчаливый свидетель. Но я даю им укрытие. Я вбираю в себя их боль, как вбираю дождевую воду. Я держу их тайны в своей древесине, надёжнее, чем в гранитном склепе. И когда осенью мои ягоды наливаются кровью, в каждой из них — капля их веры, капля их слёз и капля их несокрушимой, отчаянной надежды.
Они уходят, а я остаюсь. Стою на ветру, слушая голоса, что ведут к Немде, и жду. Жду следующую дочь луга, что придёт ко мне со своей тихой песней.
В тексте используется марийский язык.
«Тидым суткаште коло минут деч шагал огыл ыште, тунам юмо-влак тыйым проститлат».
Перевод: «Уделяй этому не меньше двадцать минут в сутки, и боги простят тебя».
P.S.
Священная Рябина ждёт вас в гости по сей день. Сейчас к ней чаще приходят на экскурсии, но и паломники нет-нет да и прильнут к её ветвям. Соберётесь к нам на капище — не забудьте прихватить парного молока и мёда для подношений.