Утро началось с тихого шуршания кожицы винограда. Я высыпал гроздь на белую тарелку: круглые, словно капли ночи, ягоды поблескивали, как если бы в них спрятали кусочки утра. Окно было приоткрыто, и ветер осторожно заглядывал на кухню, нюхая сахарный запах.
Ягоды лопались на зубах с едва слышным щелчком, как точка в конце короткого письма самому себе. В первой — терпкость, напоминающая о делах; во второй — медовый покой, в котором не спешат часы; в третьей — детский смех издалека, когда мы срывали виноград прямо с лозы и верили, что фиолетовый цвет может окрасить язык в тайну.
Я ел медленно, будто разговаривая с каждой ягодой. Между косточками оказалось больше утренних решений, чем в любом планере: позвонить, простить, не откладывать. Солнце поднялось выше, коснулось тарелки, и виноград стал прозрачнее, как если бы в нем зажгли лампочку.
Когда гроздь закончилась, я понял: завтрак был короче привычного, но день — уже слаще.
