Аббатство Святой Пречистой Девы тонуло в предрассветных сумерках, зажатое меж серых скал и свинцовых вод холодного северного моря. Сорок дней строгого поста тянулись, как смола. В трапезной пахло лишь тминной водой и засохшими корками хлеба, а в спальнях-дормиториях воздух был густым от запаха пота, воска и выдыхаемого голода. Сестра Агата, молодая монахиня с еще не угасшим огнем в глазах, лежала на жесткой койке, вслушиваясь в храп сестер и вой ветра в щелях. Ее тело слабело, но разум, заостренный голодом, был болезненно ясен.
Сон накатил внезапно. Она стояла в бесконечном, сыром подземелье, уходящем вглубь земли. И там, в темноте, шевелилось Оно. Гигантский, бледный, как опарыш, червь. Его кожа, полупрозрачная, отливала мертвенным перламутром, сквозь которую угадывались смутные тени. У него не было глаз, лишь круглая, беззубая пасть, которая беззвучно раскрывалась и смыкалась. Он излучал не зло, а бесконечный, всепоглощающий голод. И Агата почувствовала, как от нее отделяются и уплывают в эту пасть какие-то теплые, дорогие ей образы: лицо матери, вкус ягод из детства, ощущение первой влюбленности.
Она проснулась с криком, зажатым в горле. Рот был сухим, а в душе — зияющей пустотой. Рядом зашевелилась сестра Клара, некогда самая бойкая и насмешливая из послушниц.
— Ты тоже? — прошептала Клара, ее глаза на осунувшемся лице были огромными от ужаса. — Бледный червь? В туннеле?
Агата лишь кивнула, не в силах вымолвить слово. Утренний обход в трапезной подтвердил худшие опасения. Шепотки, украдкой перебрасываемые сестрами за скудной овсяной похлебкой, были об одном и том же. Все видели один и тот же сон.
Мать-настоятельница Елизавета, женщина с лицом, вырезанным из желтого воска, и тонкими, бескровными губами, поднялась со своего места.
— Сестры! Не печальтесь! — ее голос был металлическим и гулким. — Это благодать! Господь посылает нам испытание и утешение. Сей червь — не плоть, но дух. Он пожирает грехи наши, очищая нас для Царствия Небесного. Видите, как легко становятся наши тела?
Агата посмотрела на свою руку, державшую ложку. Кожа обтянула кости так, что проступали каждое сухожилие, каждая жилка. Она худела с пугающей скоростью, несоразмерной скудному пайку.
— Это не очищение, матушка, — тихо, но четко сказала Агата. Все замерли. — Он забирает не грехи. Он забирает… нас самих. Я не могу вспомнить песню, которую пела мне мать.
Елизавета приблизилась к ней. Ее черные глаза, казалось, были бездонными колодцами.
— Память о мирском — есть грех, сестра Агата. Он пожирает его. Благодари за милость.
Дни сливались в череду голодных обмороков и кошмарных видений. Червя видели все чаще. Он стал появляться не только во сне, но и в полудреме, на грани зрения — бледный отсвет в темном углу дормитория, шевеление в глубине коридора.
Сестра Маргарита, некогда искуснейшая вышивальщица, сидела однажды у окна с иглой в руках и смотрела на пяльцы с незаконченным узором.
— Я не помню, — сказала она пусто, обращаясь к Агате. — Я вижу узор, я знаю, что должна делать, но мои пальцы забыли движение. Как будто кто-то вынул это из меня.
Ее взгляд был плоским, как поверхность воды. От прежней резкой и талантливой Маргариты не осталось и следа.
Сестра Клара, та самая, что первой призналась в кошмаре, теперь ходила, бормоча себе под нос одно и то же:
— Грехи пожирает… грехи пожирает… Он добрый. Он освобождает.
Агата пыталась трясти ее, умолять вспомнить их тайные разговоры, их смех, их мечты о другой жизни. Но Клара лишь смотрела на нее пустыми глазами и улыбалась блаженной, идиотской улыбкой.
Отчаяние придало Агате сил. Она решила бодрствовать. Спрятавшись за колонной в дормитории, она впилась глазами в темноту, заставляя себя не спать. Часы тянулись мучительно. Тела сестер на койках были похожи на груды костей, накрытые рясами.
И тогда она увидела. Не во сне. Наяву.
Из самой тени, из угла, где сходились каменные стены, выползло Нечто. Оно было именно таким, как в кошмарах — гигантским, бледным, влажным. Его тело бесшумно извивалось, не касаясь пола. Оно парило в воздухе, источая слабый запах сырой земли и озонового воздуха после грозы. Оно подплыло к койке сестры Клары.
Безглазая голова склонилась над ее лицом. Беззубая воронка пасти раскрылась. И изо рта Клары, из ее ушей, потянулись тонкие, серебристые нити — словно пряжа воспоминаний. Они вплетались в полупрозрачное тело червя, и оно пульсировало, становясь чуть плотнее, чуть реальнее. Клара тихо стонала во сне, а на ее лице застывала та самая блаженная, пустая улыбка.
Ужас парализовал Агату. Она смотрела, как червь, насытившись, отплыл от Клары и направился к следующей койке. К сестре Маргарите. Он работал. Пожирал.
И тогда Агата поняла последнюю, самую чудовищную деталь. В дальнем конце зала, в своем кресле, сидела неподвижная фигура в черном. Мать Елизавета. Она не спала. Она бодрствовала и наблюдала. Ее глаза, приученные к темноте, сияли странным, голодным удовлетворением. Она не молилась. Она лишь смотрела, как бледный пастух собирает урожай с ее стада, урожай их душ.
Агата отшатнулась и побежала. Она бежала по холодным камням коридоров, не зная куда. Бежать было некуда. Море ревело за стенами, скалы были неприступны. Она ворвалась в пустую часовню и упала перед алтарем.
— Господи, защити! — рыдала она, вцепившись в холодные ступени. — Забери мою веру, но оставь меня! Оставь меня самой собой!
Но молитвы были тихими, а голод червя — громким. Она чувствовала его приближение. Холодную волну его присутствия. Он плыл за ней по пятам, привлеченный ярким огнем ее еще не съеденной личности, ее страха, ее ярости, ее любви к жизни.
Агата прижалась спиной к алтарю, глядя на дверь часовни. Она знала, что не уснет. Но она также знала, что это не спасет ее. Он придет и заберет свое. Не грехи. А ее самое. Ее память о материнской песне. Ее страх. Ее любовь. Все, что делало ее Агатой.
И когда из темноты дверного проема поползла бледная, фосфоресцирующая масса, она лишь закрыла глаза, в последний раз пытаясь удержать в уме образ солнечного поля из детства. Но и он уже начинал таять, уплывая в нарастающий, беззвучный шелест приближающейся пасти.
Чума. Страх. Инквизиция. Доктор Элиас обнаруживает, что настоящая зараза — не в бубонах, а в человеческой душе. Запретное знание из старого дневника — его единственный ключ к спасению. Но ключ этот отпирает дверь не в лабораторию, а на костер. Чтобы выжить, ему придется стать тем, кого он всю жизнь ненавидел, — еретиком. Читайте на Литрес.