Глеб встал в субботу рано, даже будильник не понадобился. На кухне уже стоял запах свежесваренного кофе, и тихо шуршали пакеты с бутербродами, Светлана, как обычно, помогала ему собраться на рыбалку. Только не из заботы, просто привычка.
Он суетился по квартире, проверяя, всё ли взял: спиннинг, ящик с наживкой, складной стул. Света наблюдала, сидя за столом, подперев подбородок рукой. На лице легкая усталость, смешанная с раздражением. Она никогда не понимала этой его страсти: сидеть целый день на берегу, ждать, пока какая-то рыба клюнет. Её, городскую женщину, манил не берег реки, а кафешки, кино и новые платья.
— Опять целый день там просидишь? — не удержалась она.
— Ага, — ответил Глеб, не поднимая глаз. — Тебе-то хорошо, отдохнешь от меня.
Он улыбнулся, но в ответ услышал только вздох.
Рыбу он, к слову, не ел никогда. Сам ловил с азартом, но домой приносил разве что пару карасей для вида, а остальное отдавал женщине с первого этажа, Вере. Та растила одна троих детей, вечно уставшая, в старой куртке, но с добрыми глазами. Когда-то Глеб случайно разговорился с ней у подъезда, узнал, что она работает в аптеке, денег не хватает даже на нормальную еду. С тех пор он приносил ей улов.
Светлана об этом знала, и её это раздражало.
— Зачем рожать, если сама не можешь прокормить? — часто говорила она с усмешкой. — Я бы на её месте и одного не потянула, а она троих.
— Не всем так везёт, как тебе, — тихо отвечал Глеб.
— Ага, везёт, — отмахивалась Света. — Только вот не с рыбой, а с мужем, который каждые выходные из дома сбегает.
Он не спорил. Устал. За последние годы ссор было слишком много. Света всё чаще говорила, что жизнь скучна, что он не романтик, что ничего не меняется. А Глеб не понимал, зачем менять то, что работает. Он любил покой, порядок, тишину. Но, похоже, для Светы это стало невыносимо.
— Я поехал, — сказал он, застёгивая куртку.
— Ага, — кивнула она, даже не подняв глаз от телефона.
Он уже выходил за дверь, когда в кармане завибрировал телефон. Звонила мать. Голос у неё дрожал.
— Глебушка… отца твоего увезли. Сердце…
Он выронил ключи.
— Что значит «сердце»?
— Скорая забрала. Я за ними поехала. Сейчас в кардиологии. Сказали, не паниковать…
Глеб почувствовал, как холодеют руки.
— Я сейчас приеду.
Он стоял несколько секунд, пытаясь осознать, что происходит. Отец хоть и ворчал, что стареет, но на здоровье не жаловался. Хотя, конечно, последние месяцы говорил, что давит в груди. Глеб убеждал его сходить к врачу, тот только отмахивался: старость, сынок, не лечится.
Он метнулся обратно в квартиру. Думал только о том, как переодеться, как скорее добраться до матери. Дверь открыл тихо, чтобы не пугать Свету. Не хотел говорить, пока не узнает, что с отцом. Но едва вошёл и замер.
Из спальни доносился голос, нежный, чуть приглушённый. Светин голос.
— Конечно, соскучилась… Да, он опять на рыбалку уехал… Представляешь, даже радуюсь, когда он уходит. Ну холодный он, понимаешь? Как лёд. Ни ласки, ни слова тёплого… А ты другой… ты живой. Страстный. Я только и жду выходных, чтобы быть с тобой.
Глеб стоял, не дыша. В ушах гудело, будто ток ударил.
Сначала подумал, что ослышался. Потом… что, может, шутка, разговор с подругой… Но по интонации, по тому, как она произнесла «любимый», стало ясно: всё по-настоящему.
Он шагнул в комнату. Света подскочила, телефон едва не выпал из рук.
— Ты чего вернулся?! — голос дрогнул.
— Отец в больнице, — ответил он глухо, даже не глядя на неё. Начал стаскивать с себя куртку, потом рубашку, достав чистую из шкафа.
Света смотрела, не решаясь подойти.
— Глеб, что случилось?
— Сердце у отца, приступ. — Он произнёс это, как будто автомат.
Она подошла ближе, хотела коснуться плеча, но он отстранился. Он не сказал ни слова больше. Просто молча оделся и вышел. Дверь хлопнула так громко, что Света вздрогнула.
Она села на край кровати, пытаясь отдышаться. Внутри всё перевернулось: страх, вина, обида, растерянность.
Может, он всё услышал? — мелькнула мысль. А если да, что теперь?
А Глеб в этот момент уже спускался по лестнице, не чувствуя под собой ног. Его ждал отец в больнице и мать, растерянная, одинокая. А внутри клокотало: боль, злость и непонимание, как можно было так предать тихо, исподтишка, когда ты ни разу не поднял голос, не сделал зла.
Он выехал со двора, даже не оглянувшись.
Глеб ехал быстро, почти не разбирая дороги. Машину вел, как во сне: красные огни, поворотники, серый асфальт — всё слилось в одно. Только одно слово крутилось в голове: предала.
Он старался отогнать эти мысли. Главное, отец. Сейчас не время об этом думать. Потом разберусь. Главное, чтобы он был жив.
Но мысли сами возвращались к тому, что он услышал: к тихому, ласковому голосу Светы, к её словам: «ты страстный… я живу выходными…». И от этого внутри будто что-то скрипело, ломалось, как доска под тяжестью.
Когда подъехал к дому родителей, на улице уже было людно. Возле подъезда соседка, тётя Лида, курила, и, увидев его, сразу спросила:
— Глебушка, ну как там отец? Я видела скорую, перепугалась.
— В больнице, тётя Лида. Пока ничего не знаю.
Он поднялся на третий этаж и сразу услышал, как мать ходит по квартире. Шумно, нервно. Полина Дмитриевна была из тех женщин, что не умеют сидеть, когда тревожно. Она гладила уже выглаженные рубашки, переставляла чашки с места на место.
— Мам, я приехал, — тихо сказал Глеб.
— Сыночек, слава Богу. — Она сразу обняла его, будто боялась, что он растворится. — Я звонила в больницу, врач сказал, что состояние средней тяжести. Не всё так плохо, подлечат, всё будет хорошо.
Она говорила быстро, стараясь его успокоить. Но сын стоял деревянный, не чувствовал тепла этих слов.
— Мам, я знаю, — сказал он. — Главное, что жив.
Он снял куртку, присел к столу, уставился в одну точку. Мать заметила, что с ним что-то не так. Лицо потемнело, глаза красные, как будто он плакал или не спал несколько ночей.
— Глеб, ты что-то бледный. Это же не просто так. Что-то случилось?
Он хотел сказать, что устал, что просто переживает, но слова вырвались сами:
— Мам, а ты веришь, что женщины умеют быть верными?
Полина замерла.
— Что за вопрос?
— Да просто… — он усмехнулся, но в голосе не было ни капли веселья. — Почему вам всем всегда одного мужчины мало?
— Глеб! — мать всплеснула руками. — Что ты такое говоришь?
Он посмотрел на неё остро, будто через неё.
— Я о Свете. Я всё слышал. Как она по телефону шептала кому-то, что я холодный, что ждет выходных, чтобы быть с другим.
Полина опустила глаза. Помолчала, потом подошла и села рядом.
— Сынок… — начала осторожно. — Ну, знаешь, женщины бывают разные. Но нельзя всех под одну гребёнку.
— Мам, я ведь ничего ей плохого не делал. Всю жизнь вкалывал, чтоб всё у нас было. А она... — Глеб сжал кулаки. — Неужели это благодарность?
Мать положила руку ему на плечо.
— Ты, главное, сейчас не думай об этом. Разберёшься потом. Сейчас надо быть с отцом. Он без тебя не справится.
Глеб опустил голову. Он и сам понимал: сейчас все разговоры не об отце, ни к чему. Но обида грызла изнутри.
Полина встала, налила ему чаю, поставила перед ним тарелку с печеньем. Он не притронулся.
— Мама, я к нему поеду.
— Подожди, Глеб. Тебя не пустят пока, утро только, врачи сказали к обеду можно отца навестить.
Он сел на диван и просто закрыл глаза. Мысли шумели, как ветер в поле. Хотелось заснуть и проснуться в другой жизни, где нет этой боли, этой лжи.
Мать тихо присела рядом.
— Я ведь всегда знала, Светка... она не из тех, кто семью держит. Слишком она лёгкомысленная. Красота у неё есть, но в душе пусто. Ты помнишь, как я говорила, что не спеши жениться?
Глеб кивнул.
— Помню.
— Вот. Я не из злобы, не потому что ревновала, просто видела, что она всё время ищет чего-то. Такие женщины не успокаиваются.
Глеб слушал и молчал. Мать говорила спокойно, но с болью. Она не радовалась, не осуждала, просто констатировала.
— Понимаешь, сынок, — продолжила Полина, — не все женщины одинаковые. Не суди по одной. Бывают и те, кто до конца верен. Просто тебе пока не повезло.
Он вздохнул.
— Я не знаю, смогу ли теперь кому-то верить.
— Сможешь. Время лечит. Главное, не ожесточайся.
Мать гладила его по руке, как в детстве, когда он приходил с разбитым коленом. Но теперь всё было иначе: рана была глубже, и никакая мать не могла её залечить.
К обеду они вместе поехали в больницу. Отец лежал бледный, но улыбнулся, увидев сына. Глеб сжал его руку, тёплую, но слабую.
— Ну что ты, старик, напугал всех, — сказал он тихо.
— А ты думал, я вечный, — хрипло ответил отец. — Всё нормально будет, не волнуйся.
Он пытался говорить бодро, но глаза выдавали усталость. Глеб чувствовал, что отец теперь будет нуждаться в нём больше, чем когда-либо. И от этого решение пришло само собой: он останется у матери.
Светлана не знала, что он уже всё решил. Что его брак, по сути, закончился в тот момент, когда он стоял у двери спальни и слушал её признания.
Глеб не помнил, как добрался до дома матери после больницы. Отец выглядел лучше, врачи уверяли, что кризис миновал, но облегчения не пришло. Наоборот, внутри было пусто, будто кто-то выжег всё до основания.
Он сел за старый кухонный стол, тот самый, за которым когда-то делал уроки, ел мамины пирожки, делился школьными тайнами. Всё вокруг было знакомо: запах варенья, висящие на стене часы, треснувшая плитка у раковины. Но ощущение было другое, как будто жизнь, к которой он вернулся, принадлежала не ему.
Телефон в кармане завибрировал. Смс от жены. Он посмотрел на экран и не ответил. Через минуту пришло еще одно сообщение:
«Ты где? Что случилось? Почему не берёшь трубку?»
Он положил телефон на стол, не открывая. Потом включил чайник и, пока тот шумел, подошёл к окну. Двор был всё тот же: старый клен, лавочка, где летом сидят пенсионерки, детская площадка. Только сам он стал другим.
В дверь тихо постучала мать.
— Можно? — спросила, заглядывая. — Я тут суп подогрела, поешь немного.
— Не хочу, мам.
— Хоть ложку. Целый день ничего не ел.
Он вздохнул, подошёл, сел. Мать поставила перед ним тарелку, нарезала хлеб. Села напротив, молча наблюдая.
— Мам, — сказал Глеб, не поднимая глаз, — я, наверное, у тебя пока останусь.
— Конечно, оставайся, — сразу ответила она. — Не извиняйся. Дом тебе всегда открыт.
— Я ей не звонил.
— И правильно. Пусть сама объяснит, если захочет.
Он поморщился.
— Только не уверен, что хочу слушать.
Мать ничего не сказала, лишь положила руку ему на ладонь. В её пальцах чувствовалась привычная теплота, такая, какой не было у Светы уже много месяцев.
Поздно вечером он вышел во двор. Воздух был прохладный, тихий. Из окна светился прямоугольник, комната его детства. Он стоял под деревом и вдруг вспомнил, как отец однажды сказал:
«Женщине нельзя давать скучать. Если она скучает, ищет, чем себя занять. А займёт не тем… не вернёшь».
Тогда Глеб посмеялся, сказал, что Света у него другая. Но отец оказался прав.
Телефон снова завибрировал. Он не хотел брать, но пальцы сами нажали на экран.
— Глеб, где ты? Я уже места себе не нахожу!
— У матери.
— А почему ты не сказал? Я волнуюсь, — голос её был взволнованным, будто ничего не произошло.
— Отец в больнице.
— Господи… — она сразу изменила интонацию. — Почему ты мне не сказал? Я бы приехала.
— Не надо.
— Глеб, ты сердишься?
Он усмехнулся.
— Я слышал твой разговор, Света.
Тишина. Потом тихое:
— Какой разговор?..
— Не притворяйся. С мужчиной, про «страстного».
Она запнулась. Долгое молчание, потом тихое:
— Это… это просто шутка. Я с подругой разговаривала.
— Не ври, — устало сказал Глеб. — Ты же даже не умеешь врать по-человечески.
Он отключился. Телефон сразу зазвонил снова, потом пришли сообщения: «Глеб, подожди», «Ты всё не так понял», «Давай поговорим». Он стёр их, выключил телефон и пошёл домой.
Мать встретила его у двери.
— Опять она? — спросила спокойно.
Он кивнул.
— Звонила.
— И что?
— Ничего. Я больше не хочу ее слушать.
— Значит, всё, — тихо сказала мать.
— Да. Всё.
Он произнёс это вслух и стало легче, будто огромный камень, который он таскал на спине, наконец-то упал.
Следующие дни слились в один. Работа, больница, дом матери. Света не оставляла его в покое: звонила, писала, приходила к офису. Он избегал встреч, не открывал дверь.
Мать лишь качала головой:
— Пройдёт у неё. Поймёт, что всё потеряла.
— А я не хочу, чтоб она возвращалась, — твёрдо ответил Глеб. — Мне с предательством жить нельзя.
Он всё чаще помогал матери, вез её на рынок, ремонтировал кран, ездил в больницу к отцу. Иногда, чтобы отвлечься, помогал Вере, той самой женщине с первого этажа, которой раньше отдавал рыбу. Вера воспитывала троих детей, всегда встречала его с улыбкой, благодарила за любую мелочь.
— Спасибо, Глеб. Без тебя я бы пропала, — говорила она.
— Да ладно. Пустяки.
Иногда они сидели у неё на кухне, пили чай. Вера рассказывала, как старший сын мечтает стать поваром, как средняя пошла в музыкальную школу. Она смеялась легко, по-доброму.
Но вечером, лёжа в старой комнате, он думал о том, как легко рушится жизнь. Одно утро, и всё переворачивается. Любовь, дом, привычки, запахи исчезают, будто их и не было.
Мать, заглянув в комнату, тихо спросила:
— Спишь?
— Нет.
— Не мучай себя, сынок. Всё, что не твое, уходит. А потом приходит настоящее.
Глеб повернулся к ней, улыбнулся:
— Может, ты и права, мам. Только пока не верится.
Она подошла, поцеловала его в лоб, как когда-то в детстве.
— Ещё поверишь. Всё только начинается.
Прошла неделя. Глеб привык вставать рано, мать готовила завтрак, он ел яичницу, заезжал в больницу к отцу, потом ехал на работу. День был расписан по минутам, и это помогало не думать о Свете. Но мысли всё равно возвращались, особенно по вечерам, когда возвращался домой.
Он ловил себя на том, что скучает не по ней, а по привычке: когда вечером кто-то рядом, когда кто-то спрашивает: «Ты ужинал?» или просто говорит: «Как день прошёл?»
А теперь никого.
Телефон он включал редко. В основном, чтобы проверить, не звонили ли с работы. Но однажды, возвращаясь домой, услышал знакомый голос у подъезда. Света стояла у лавочки, в пальто, с распущенными волосами. В руках держала пакет.
— Глеб, подожди, пожалуйста, — сказала она, поднимаясь ему навстречу. — Я не могу так, не могу тебя потерять.
Он остановился.
— Мы всё уже сказали.
— Нет, ты не дал мне объясниться.
— А что объяснять? — он пожал плечами. — Я всё слышал своими ушами.
— Да, я виновата, — тихо произнесла она. — Я глупо поступила. Просто... мне не хватало внимания, тепла. А Всеволод...
Глеб вскинул брови.
— Значит, всё-таки Всеволод.
Она замолчала, поняв, что проговорилась.
— Откуда ты...
— Подруга твоя сказала, — перебил он. — Я вчера её подвозил.
Света опустила глаза.
— Всё было не так, Глеб... Это просто флирт, глупость. Я поняла, что люблю только тебя.
— Флирт? — он усмехнулся. — А я, значит, просто фон для твоего развлечения? Пока я по больницам и на работе, ты скуку снимала?
Она попыталась взять его за руку, но он отстранился.
— Глеб, я всё осознала. Давай попробуем заново. Мы столько лет вместе…
— Знаешь, Свет, — он посмотрел на неё прямо, спокойно, — я раньше думал, что прощу всё, кроме измены. Теперь понял: не смогу простить даже предательство сердца. Ты разрушила то, что было между нами.
Слёзы блеснули в её глазах.
— Значит, всё?
— Всё, — твёрдо сказал он. — Иди к своему Всеволоду. Может, он и есть тот, кто тебе нужен.
Он прошёл мимо, оставив её стоять под серыми фонарями.
Мать встретила его вопросительным взглядом.
— Опять она приходила?
— Приходила, — коротко ответил Глеб.
— И?
— И всё. Развод.
Полина Дмитриевна погладила сына по плечу.
— Правильное решение. Нельзя жить с тем, кому не веришь.
— Я подал заявление неделю назад, когда отвозил документы по работе. Просто не хотел раньше говорить.
Мать подошла ближе, обняла его.
— Значит, теперь всё будет по-новому.
Глеб постепенно возвращался к жизни. По вечерам наведывался к Вере, женщине с первого этажа. Дети уже не шарахались от него, младшая дочка приносила свои рисунки, старший хвастался, что получил «пятёрку» по математике.
Иногда они всей компанией шли в парк, кормили уток, катались на самокатах.
Однажды Вера налила ему чай и сказала:
— Ты знаешь, дети всё время про тебя спрашивают. «Дядя Глеб придёт?» — говорят.
Он улыбнулся.
— Приду. Я ведь обещал.
Он замолчал, глядя, как пар от кружки поднимается тонкой струйкой.
— Я понял, Вера, — сказал он наконец. — Жить можно и без фальши. Главное, что рядом должны быть честные люди. Пусть не идеальные, но искренние.
Спустя месяц их развели, Глеб не почувствовал боли. Только лёгкость. Как будто дверь, которую он долго не решался закрыть, наконец-то захлопнулась, и стало тихо.
Он перевёл Светке её долю от квартиры, так они договорились в суде.
А вечером, возвращаясь домой, он увидел Веру во дворе. Она стояла у подъезда, держа за руку младшую дочь.
— Глеб! — улыбнулась она. — Мы вот в магазин собирались. Хочешь с нами?
Он даже улыбнулся:
— Конечно.
Они шли рядом. Вера что-то рассказывала, дети смеялись. И Глеб подумал, что, может, жизнь действительно умеет начинаться заново. Только надо позволить ей это сделать.
Позже, сидя дома, он вспомнил отцовские слова:
«Главное, не держись за то, что ушло. Иначе не увидишь, что идёт тебе навстречу».
Глеб улыбнулся, глядя в окно, где горели огни соседних домов.