- Ну что, пусть приезжает, - сказала я, глядя на мужа.
Алексей виновато мазал масло на хлеб. Не смотрел на меня.
- Мама же... ну, мама.
- Знаю. Мама - святое. Даже если это твоя мама.
Валентина Петровна объявила о визите за неделю. По телефону. Голос бодрый:
- Светочка, я к вам приеду! Зубы разрушаются совсем. В Твери врачи никакие, в Питере сделают качественнее.
Я молчала. В Твери клиника была не хуже нашей. А дешевле втрое. Но Алексей уже кивал:
- Конечно, мам! Приезжай! Мы всё оплатим!
Всё оплатим. Из нашего общего счёта. Того самого, куда мы копим на квартиру побольше. Каждый рубль на чужие зубы - это минус метр от нашего будущего жилья.
Но я промолчала. Свекровь есть свекровь.
Мы подготовили ей комнату. Ту, где раньше отец мой жил. Он умер два года назад. Диван остался ортопедический, хороший. Я убралась до блеска. Купила её любимые конфеты "Медовые лепёшки". Вымыла ванную "Доместосом" так, что запах стоял два дня.
Готовилась как к экзамену.
Валентина Петровна приехала в десять утра. В субботу. Я после ночной дежурства была. В больнице. Медсестра я.
На прошлой неделе у меня на руках умер мальчик. Пятнадцать лет ему было. Инфаркт миокарда. Я массаж сердца делала сорок минут. Пока скорая в реанимацию везла. Не спасли.
С тех пор я в три ночи просыпаюсь. От чужого пульса в висках. От ощущения, что чьё-то сердце под моими руками останавливается опять.
Врач сказала - бери отгул. Я отказалась. Не могу. Работы много, людей не хватает.
В общем, я спала два часа перед приездом свекрови. Два часа за сутки.
Дверь открыла. Валентина Петровна. С клеткой.
- Кеша со мной, - объявила она. - Один дома помрёт от тоски.
Кеша - попугай. Зелёный. Орёт.
Я взяла клетку. Руки в помёте перепачкала сразу. Занесла в зал. Поставила.
- Он у меня умный, - Валентина Петровна сияла. - По утрам бодрит. Кричит "Вставай, лентяйка!" - я его научила.
Алексей засмеялся неловко:
- Мам, ну зачем птицу-то...
- Что, Кеша вам не угоден теперь? - брови свела. - Ладно. Сундуки мои сами из коридора таскайте тогда.
Я пошла в ванную. Помыла руки. Смотрела в зеркало. Лицо серое. Глаза красные. Хотелось лечь. Спать. Просто спать.
Первый удар случился через час.
Я легла наконец. В спальне. Задёрнула шторы. Закрыла глаза.
Дверь распахнулась.
- Ты чего, до обеда спать будешь? - Валентина Петровна стояла на пороге. - Уже двенадцать! Кеша кричит, голодный!
Я посмотрела на часы. Двенадцать двадцать. Легла в одиннадцать.
- Мамочка, я вчера дежурила...
- Дежуришь ты, дежуришь, - махнула рукой. - В моё время медсёстры работали с душой, а не по ночам шлялись непонятно где.
Я встала. Оделась. Пошла кормить Кешу. Он орал: "Вставай, лентяйка!"
Хотелось открыть клетку. Выпустить его в окно.
Второй удар - вечером.
Я готовила ужин. Щи. Валентина Петровна рассматривала ванную.
- У тебя тут пыль на трубах! - крикнула она. - И шампунь какой-то мужской! У тебя волосы сухие, а ты мужским моешься!
- У меня короткие волосы. У Алексея тоже. Один шампунь экономнее, - отвечаю.
- А-а-а, отговорки, - вышла на кухню. Открыла кастрюлю без спроса. - Щи? Щи вредны для желудка. Я пюре предпочитаю.
Я резала лук. Слёзы текли. От лука ли - не знаю.
Алексей пришёл поздно. В одиннадцать. Валентина Петровна уже спала. Кеша орал из-под чехла про лентяйку.
Я сидела на кухне. Пила валерьянку. Снотворное нельзя - дежурю же.
- Дим, - прошептала я.
Дим - имя моего отца. Кодовое слово у нас с мужем. Когда совсем плохо - говорим "Дим".
- Я не выдержу.
Алексей обнял.
- Два дня всего. Она зубы ставить приехала же.
Два дня.
В понедельник Валентина Петровна к стоматологу не пошла.
- Понедельник - день тяжёлый, - объяснила она. - По гороскопу мой день - пятница. Венера, медь. Я Телец, мне медь удачу приносит в ротовой полости.
Я стояла на кухне с чашкой кофе. Смотрела на неё. Молчала.
- А что? - свекровь обиделась. - Ты что, в астрологию не веришь?
- Верю, - соврала я.
В понедельник ночью меня вызвали. Девочка с подозрением на аппендицит. Три часа ночи. Я оделась, побежала.
Кеша кричал: "Вставай!"
Вернулась в семь утра. Легла. В восемь Валентина Петровна включила на кухне радио. Громко. Народные песни.
Я лежала. Слушала. Спать не могла. Просто лежала с открытыми глазами.
Во вторник она пошла к стоматологу. Наконец. Вернулась через час:
- Врач сказал - в пятницу приходить. Сегодня не мой день по луне.
Я на стену смотрела. Молчала.
В среду у меня смена была. Сутки. Вернулась в четверг утром. Еле стояла на ногах.
Валентина Петровна варила кашу. Я прошла мимо. В спальню. Упала на кровать.
Грохот.
Побежала на кухню. На полу осколки. Моя кружка. Та самая. Отцовская. Керамика. С синими цветами. Единственная память.
- Ой, - Валентина Петровна смотрела виноватой. - Вот неудача. У тебя полки кривые. Сама свалилась.
Я смотрела на осколки. Нагнулась. Взяла один. Острый. Большой. С цветком синим.
- Светочка, ну не расстраивайся так, - голос свекрови. - Это ж посуда просто.
Посуда просто.
Я положила осколок обратно. Встала. Пошла в спальню. Достала сумку. Стала складывать вещи.
- Ты чего? - Алексей вошёл.
- Уезжаю.
- Куда?
- К маме. Она болеет.
- Чем?
- Бронхит. Заразно.
Соврала. Мама здорова. Живёт в другом городе.
- Светочка, ну не надо, - Алексей пытался взять сумку. - Ну мама не специально...
Я посмотрела на него. Он замолчал. Увидел что-то в моих глазах. Отпустил сумку.
- Ускорь зубы, - сказала я. - Или я не вернусь.
Сняла номер в гостинице. У Московского вокзала. На двое суток. Платила картой Алексея. Пусть видит.
Легла. Спала шестнадцать часов. Проснулась - телефон звонит.
- Света, мама в пятницу к стоматологу идёт, - Алексей. - Врач сказал - срочно надо, воспаление начинается.
- Правда?
- Правда. Я договорился. Сегодня удаление, завтра протезы. Всё быстро.
Я молчала.
- Света, я понял. Прости. Я не должен был... Ты устала, а я... Прости.
- В субботу она уедет?
- Да. Вечером. Я сам её отвезу на вокзал.
- Хорошо.
Положила трубку. Лежала. Смотрела в потолок.
Думала про мальчика. Того, пятнадцатилетнего. Как его сердце останавливалось под моими руками. Как я давила на грудь. Давила. Давила. А оно всё равно остановилось.
Думала про кружку. Про осколки. Про "посуда просто".
Думала про Кешу. Про "лентяйку".
Думала про то, что я устала. Не от работы даже. От непонимания. От того, что моя усталость никому не важна.
В субботу вечером Алексей позвонил:
- Она уехала. С Кешей.
- Хорошо.
- Приезжай домой. Я убрался. Клетку выбросил. Купил кружку новую. Не такую, но... похожую.
Я вернулась в воскресенье. Он встретил. Обнял.
Квартира чистая. Тихая. Кружка новая стоит на полке. Белая, простая. Не отцовская. Но чистая.
Я спала двенадцать часов. Проснулась. Вышла на кухню. Алексей сидел. Ждал.
- Света, если она приедет снова...
- Я уйду, - перебила я. - Не в гостиницу. Навсегда.
Он кивнул.
- Понял.
- Правда понял?
- Да. Я видел... Я видел, как ты после того мальчика... Ты не спишь. Ты плачешь по ночам. Думаешь, я не слышу? А тут ещё мама... Прости меня.
Я подошла. Обняла его.
- Я не могу больше быть сильной для всех. Для пациентов, для твоей мамы, для тебя. Я просто не могу.
- Не надо. Будь слабой. Я выдержу.
Мы сидели на кухне. Пили чай из новой кружки.
Валентина Петровна зубы не носила. Положила их в шкатулку. Показывала соседкам: "Санкт-Петербургские, импортные".
Кеша через месяц помер. От тоски, сказала она. Не простила мне. Думает, я виновата.
Не приезжала больше. Два года уже.
Алексей иногда к ней ездит. Один. Я не возражаю. Это его мама.
А я работаю. Дежурю. Спасаю людей. Иногда не получается спасти.
Приходу домой. Тихий дом. Муж варит ужин. Спрашивает - как дела?
Я рассказываю. Он слушает. Обнимает. Молчит.
Это и есть поддержка. Не слова. Не советы. Просто тишина. Понимание. Объятия.
На полке стоит белая кружка. Каждый раз когда пью из неё - вспоминаю отцовскую. С синими цветами.
И вспоминаю себя на полу. С осколком в руке. В момент когда поняла - хватит.
Больше не буду терпеть. Не для гостей. Не для свекрови. Не для кого.
Я имею право устать.
Это важнее импортных зубов и крикливых попугаев.