Глава 11. Призыв Тьмы
Ночь, последовавшая за вызовом, была самой долгой в их жизни. Они не спали, притаившись в темноте скита, сжимая в руках то, что стало их оружием: Риччардо — лук с отравленными стрелами, Франческо — холодную уверенность в своей связи с горой, Виолетта — тяжелый камень, подобранный у входа.
Но нападения не последовало. Монастырь молчал. Эта тишина была хуже любого шума. Она тянулась, как тугая струна, готовая лопнуть.
Под утро, когда силы были почти на исходе, а нервы измотаны до предела, Франческо поднял руку.
— Слышите?
Сначала ничего. Потом — едва уловимый, низкий гул, исходящий не сверху, от тропы, а снизу, из-под земли. Камень под ногами начал мелко вибрировать.
— Землетрясение? — прошептала Виолетта, вжимаясь в стену.
Риччардо покачал головой, его глаза были широко раскрыты.
— Нет... Это... похоже на шаги. Очень большие.
Гул нарастал, превращаясь в оглушительный лязг, скрежет и грохот. У входа в скит посыпались мелкие камушки. И тогда из предрассветного тумана на поляну перед скитом выползло... нечто.
Это не были монахи. Это была каменная глыба размером с телегу, но глыба движущаяся. Ее форма смутно напоминала человеческую, если бы человек был слеплен из валунов, сланца и спутанных корней. Вместо глаз в ее «голове» светились две щели бледного, болотного света. За первой глыбой из тумана возникла вторая. Потом третья.
Големы. Духи земли, пробужденные яростью горы.
Они не спеша двигались к скиту, их каменные ступни с грохотом вдавливались в почву. Воздух наполнился пылью и запахом развороченной земли.
— Святые угодники... — Виолетта отступила внутрь, ее лицо побелело. — Это... они за нас?
— Они отвечают на мой зов, — голос Франческо был ровным, но его пальцы впились в косяк двери до белизны. Он чувствовал их — древние, непокорные умы, полные немой ярости ко всему человеческому. Удержать их под контролем было все равно, что пытаться удержать на поводке лавину. — Но они не различают друзей и врагов. Они просто... уничтожают.
В этот момент с противоположной стороны, с тропы, ведущей от монастыря, раздались крики. И на поляну, заливая ее трепещущим светом факелов, высыпал отряд. Десять монахов в черных рясах, возглавляемый братом Джеромо. В его руках вместо посоха был длинный деревянный крест. За монахами шли несколько мирских братьев с кольями и косами.
Они замерли, увидев каменных исполинов. Ужас сковал их на мгновение, сменившись религиозным экстазом.
— Видали! — взревел брат Джеромо, поднимая крест. — Сами силы ада вышли их защищать! Не бойтесь! Вера наша — наш щит!
Големы, зафиксировав новое движение, развернулись. Каменные глыбы с оглушительным скрежетом поползли на монахов.
Начался хаос.
Монахи, вооружившись верой и железом, бросились на каменных исполинов. Колья и косы со звоном отскакивали от базальта. Крест в руках Джеромо вспыхнул ослепительным белым светом, и первый голем, коснувшись этого света, отшатнулся с глухим стоном, треснув пополам.
— Они уязвимы! — крикнул Джеромо. — Свет истины жжет их!
Но големов было трое. Пока монахи сосредоточились на одном, второй подобрался к ним с фланга и каменной «рукой» снес двоих. Крики смешались с лязгом и грохотом.
Риччардо стоял в дверях скита, его лук был натянут, но он не выпускал стрелу. Он смотрел на резню с окаменевшим лицом.
— Мы должны остановить это, — прошептал он. — Это... бойня.
— Они сами этого хотели! — крикнула Виолетта, но в ее голосе слышалась та же неуверенность.
Франческо молчал. Он чувствовал боль горы с каждым уничтоженным големом. Это была его боль. Он призвал их. Он был ответственен.
И тогда он увидел его. Брат Джеромо, пробившись через каменную защиту, с крестом, пылающим как солнце, шел прямо к скиту. Его глаза горели фанатичным торжеством. Он поднял крест, нацелив его на Франческо.
— Выйди, исчадие! Прими свет!
Ослепительный луч чистой, сконцентрированной веры ударил в дверной проем. Франческо отшатнулся, почувствовав, как жгучая боль пронзает его, будто его внутреннюю суть выжигают раскаленным железом. Он вскрикнул и упал на колени.
— Чессо! — Риччардо бросился к нему.
Но Франческо оттолкнул его.
— Не... он прав... этот свет... он настоящий...
И в этот момент из леса, из самого тумана, вышла Она.
Женщина. Высокая, прекрасная и ужасная. Ее кожа была белее снега, волосы — чернее полночного неба, а глаза сияли холодным синим светом, как ледники. На ее голове красовалась корона из переплетенных ветвей и заостренных кристаллов. Это была не призрачная донна с рогами. Это была Королева.
Она подняла руку. И все замерло.
Големы остановились, как вкопанные. Монахи застыли с застывшими на лицах масками ужаса. Даже свет от креста брата Джеромо померк, сжавшись до крошечного мерцания вокруг дерева.
Тишина стала абсолютной.
Королева прошла через замерзшее поле боя, не глядя ни на кого, кроме Франческо, все еще корчившегося от боли в дверях скита.
«Довольно, дитя мое», — ее голос прозвучал не в ушах, а прямо в сознании, и он был полон безразличной, древней власти. «Ты позвал, и мы пришли. Но игра с этими... муравьями... нам надоела».
Она посмотрела на брата Джеромо, и ее взгляд был подобен взгляду человека, рассматривающего букашку.
«Ты ищешь колдовства, жрец?» — ее губы тронула легкая улыбка. «Так увидь же его».
Она щелкнула пальцами. Звука не было, но брат Джеромо вдруг задрожал, его глаза выкатились из орбит. Он упал на колени, рот открылся в беззвучном крике. По его коже поползли черные, извивающиеся узоры, словно корни ядовитого плюща.
«Тебя будут помнить не как мученика, а как прокаженного, на которого пало проклятие за его грехи», — холодно изрекла Королева. «Теперь... исчезни».
Она махнула рукой, и брат Джеромо, вместе с ошеломленными монахами, просто испарились. Не было ни вспышки, ни дыма. Они просто перестали существовать в этом месте.
Королева повернулась к троим детям, застывшим в скиту. Ее взгляд скользнул по Риччардо, и в нем мелькнуло что-то похожее на узнавание. На мгновение ее маска бесстрастия дрогнула.
«И ты здесь, сын Изгнанника», — прозвучало в их головах. «Любопытно».
Потом ее внимание вернулось к Франческо.
«Ты доказал свою силу. Но сила без мудрости — смерть. Твое обучение... начинается. Приготовься».
И прежде чем кто-либо успел что-то сказать или сделать, она растворилась в утреннем воздухе, как мираж. Вместе с ней исчезли и големы, и следы битвы. На поляне не осталось ничего, кроме помятой травы и давящей, абсолютной тишины.
Они были одни. Свободные. Но они понимали — эта свобода была обманчива. Они просто сменили одного тюремщика на другого. Более могущественного, более древнего и куда менее предсказуемого.