Бессонница замучила. Третью ночь кручусь, как на иголках. То жарко, то холодно. То сердце колотится, то в висках стучит. Генка спит – хоть из пушки стреляй! Я же вскакиваю, брожу по квартире.
В эту ночь совсем тоска. Часы показывают три. Накинула старенький халат – тот самый, с вытянутыми карманами, что дочка подарила еще на сорокалетие. Поплелась на кухню. Щелкнула чайником.
"Надо же, – думаю, – как все износилось". И халат этот, и чайник скоро накроется. Пятнадцать лет ему точно. И сама я... Волосы седеют, на шее морщины, под глазами мешки. А Генка меня все равно Пышкой зовет, как и тридцать лет назад. Хотя какая я теперь пышка? Кожа да кости, от нервов исхудала.
Чай заварила. Села у окна. Во дворе тихо, только фонарь мигает – то погаснет, то снова горит. Хоть заявку пиши в ЖЭК.
Телефон на столе. Подумалось вдруг – давно не проверяла наши финансы. А ведь стиралку собрались покупать. Старая "Индезитка" совсем сдохла. То шланг потечет, то подшипники застучат. Три раза мастера вызывали – без толку.
Открыла приложение Сбера. Пенсия пришла, Генкина зарплата тоже. Стала листать историю платежей – и замерла. Десять тысяч, перевод некой Соколовой В.П.
Сердце екнуло. Вера Соколова – первая Генкина жена! Это ж ее девичья фамилия! Но зачем? Почему? У нас семейный кабинет, все операции видны. И Генка, выходит, даже не скрывал... или думал, что я не замечу?
Листаю дальше – и глазам не верю. Каждый месяц, вот уже пять лет. То десятка, то пятнашка. Иногда чуть меньше – по семь-восемь. Но регулярно.
Чай остыл. Руки трясутся, ноги ватные. Тридцать лет вместе прожили! Дочка Ленка, сын Димка. Внучке Машеньке четыре годика. Всякое было – и ругались, и мирились. А тут – пять лет тайных переводов! Что у них там? Неужто...
Нет, Генке шестьдесят два. Соколовой, поди, столько же. Какие уж тут шуры-муры. Но тогда что? Может, у нее от Генки ребенок? Тайный? Да нет, тридцать лет прошло, какой ребенок. Взрослый уже был бы.
Уснула только под утро. Разбудил Генка – гремит на кухне посудой, кофеварку включил. Он у меня жаворонок, в шесть всегда на ногах. А я – сова. Раньше из-за этого часто собачились.
– Проснулась, Пышка? – заглянул в спальню. – Круги под глазами. Опять не спала? К врачу бы тебе. Может, таблетки какие пропить?
– Пропью, – буркнула я. – Сама знаю, без советчиков.
Уселась напротив него на кухне. Нашу кухню Ленка зовет "капсула времени". Желтые обои с петушками, стол с облезшей клеенкой. Стулья скрипят. Ремонт откладываем который год – то денег нет, то времени.
Смотрю на Генку – и глазам своим не верю. Сидит, кофе прихлебывает, газету листает. Как ни в чем не бывало.
– Ген, – начинаю издалека. – А помнишь Соколову свою? Первую-то жену?
Поперхнулся. На меня глаза вытаращил.
– Чего это ты вдруг о ней вспомнила?
– А чего бы мне не вспомнить? – отвечаю. – Ты ей деньги переводишь. Пять лет уже. Каждый месяц.
Покраснел. Отложил газету. Стал кофейную чашку по столу гонять.
– Ты того... не подумай чего, – забормотал. – Я помогаю ей просто.
– Помогаешь? – во мне аж все закипело. – Тридцать лет не помогал, а тут вдруг приспичило? С чего вдруг?
– Ириш, – вздохнул тяжко. – Она больна. Рак у нее. Последняя стадия. Пять лет уже борется. Сестра ее меня нашла, позвонила. Вера, говорит, никогда не попросит сама, но ей совсем худо.
– А мне сказать забыл? – я аж задохнулась. – Может, я бы тоже помочь хотела! Мы ж вроде семья, нет? Или тайны друг от дружки держим?
– Не хотел тебя волновать, – Генка отвел глаза. – У тебя тогда с сердцем неполадки были. Потом с Димкой эта история, когда он чуть не развелся. Потом мать твоя заболела... Зачем тебе еще и это?
– А тебе, значит, можно? И горе мое, и проблемы с детьми, и заботы о маме... и еще бывшая жена в придачу?
Повисла тишина. Генка явно не знал, что ответить. Я сидела, кусая губы. Злость во мне боролась с жалостью – и к мужу, и к этой его бывшей жене.
– Ты сказал – рак? – спросила уже тише. – Какой стадии?
– Четвертая, – ответил Генка. – Поначалу давали три месяца. Но она крепкая. Борется. Лечится.
– Почему ты решил ей помогать? – не отставала я. – Только не говори, что из жалости. Тридцать лет прошло. Чувства не остыли? Или... было что-то еще, о чем я не знаю?
Генка встал. Заходил по кухне. Маленькая наша кухонька, два шага туда, два – обратно. А он мечется, как тигр в клетке.
– Было, – выдавил наконец.
– Что было?
– Я виноват перед ней, – сказал глухо. – Сильно виноват.
– В чем же?
Он сел. Обхватил голову руками. И вдруг заговорил – быстро, запинаясь, будто боялся передумать:
– Мы тогда только институт закончили. Нищие как церковные мыши. Жили в общаге, в комнатушке крохотной. Я на заводе работал, она – в школе, учительницей. Детей я не хотел, боялся. Думал, потом, когда на ноги встанем. А она... забеременела.
Замолчал. Я не торопила.
– Я психовал. Кричал, что не прокормим, что рано, что условий никаких. Давил. Требовал аборт. Она плакала, просила оставить. Но я уперся – или аборт, или развод.
Он поднял на меня глаза – и я увидела в них настоящую боль, застарелую, как ревматизм у мамы.
– Она согласилась, – продолжил Генка. – Решилась. А потом осложнения начались. Заражение. Операция. Ей удалили все. Сказали – детей никогда не будет.
Я молчала. Что тут скажешь?
– Мы развелись вскоре, – говорил Генка, глядя в пол. – Она не винила меня. Но я-то знал. Из-за меня она никогда не стала матерью. Не создала семью. Она работала всю жизнь в той же школе. Одна. А я... У меня и жена, и двое детей, и внучка. Понимаешь? Мне повезло, а ей – нет. И моя в этом вина.
– Что она говорит сейчас? – спросила я. – Ты видишься с ней?
– Нет, – мотнул головой. – Не видимся. Она не знает, что это я перевожу деньги. Думает, что от благотворительного фонда помощь.
– Как так?
– Ее сестра всё организовала. Сказала Вере, что нашла фонд, который помогает онкобольным. А сама берет у меня деньги, покупает лекарства, продукты...
– Слушай, а ты не думал, что она может тебя обманывать? – вдруг спросила я. – Может, никакого рака нет? Может, эта сестра просто деньги тянет?
– Я проверял, – покачал головой Генка. – Звонил в онкоцентр, где она наблюдается. Спрашивал, под видом благотворительного фонда. Вера действительно там лечится.
Я встала, подошла к окну. Во дворе соседка выгуливала свою болонку, дворник лениво сметал листья. Жизнь шла своим чередом.
– Ты сердишься? – спросил Генка тихо.
– Сержусь, – кивнула я. – Но не за то, что ты помогаешь ей. А за то, что не доверял мне. Что решил за меня. Что держал в неведении.
– Прости, – сказал он. – Я боялся, что ты не поймешь.
– Значит, плохо меня знаешь, – хмыкнула я. – Тридцать лет вместе, а ты так и не понял, что я за человек.
– И что теперь? – спросил Генка.
– Поедем к ней, – ответила я решительно. – Сегодня же.
– Куда? – опешил муж.
– К Вере твоей, – пояснила я. – Хватит через третьи руки помогать. Если уж взялся, делай по-людски. Навестим, познакомимся. Я пирогов напеку. Ты цветов купишь. Если человеку плохо, ему забота нужна не меньше, чем деньги. Я-то знаю, я с мамой два года просидела, перед тем, как она ушла.
Генка смотрел на меня с изумлением. Потом подошел, обнял крепко.
– Ты лучше, чем я заслуживаю, Пышка, – прошептал.
– Все ты заслуживаешь, – буркнула я. – Повезло тебе со мной, вот и все.
Собиралась я весь день. Сготовила щи – наваристые, с кислой капустой, как Генка любит. Напекла пирогов – с капустой, с яблоками. Прибралась в квартире. Настроение было странное – то слезы накатывали, то смеяться хотелось.
Вспоминала, как в молодости ревновала Генку. К каждому столбу, бывало. Он парень видный был – высокий, плечистый, с шевелюрой густой. Девчонки млели. А выбрал меня – толстушку неприметную. Почему? И сейчас не знаю. Может, за характер. Я жизнерадостная была, боевая.
Пять часов. Генка с работы вернулся. Переоделся. Купил букет – скромный, но со вкусом. Астры, хризантемы.
– Готова? – спрашивает.
– Готова.
Поехали на его "Ладе". Старенькая, но чистенькая – Генка за машиной следит. Едем молча. Я пироги на коленях держу – еще теплые, только из духовки.
Район незнакомый, окраина. Пятиэтажки обшарпанные, дворы неухоженные.
– Приехали, – говорит Генка.
Подъезд обычный, с облезлыми стенами. Квартира на третьем этаже.
– Может, сначала позвонить? – засомневалась я. – Предупредить?
– Поздно уже, – вздохнул Генка. – Пойдем.
Звонок не работал. Постучали. Открыла женщина – худая, как щепка. Седые волосы коротко острижены, лицо изможденное. Но глаза... глаза живые, умные.
– Вы к кому? – спросила тихо.
– К Вере Павловне Соколовой, – ответил Генка.
– Я Вера Павловна, – удивилась женщина. – А вы...
И тут ее глаза расширились.
– Гена? Генка Рябов? Ты?
– Здравствуй, Вера, – кивнул мой муж. – Можно войти?
Квартирка маленькая, чистенькая. Мебель старая, еще советская. На стене – фотографии. На одной – молодая красивая женщина с детьми. Класс, наверное, ее школьный.
– Я Ирина, – представилась я. – Жена Геннадия. Мы вот... проведать пришли. И пироги принесли.
– Пироги? – растерялась Вера. – Но зачем? Я не понимаю...
Мы сели. Генка мялся, мычал что-то нечленораздельное. Я взяла разговор в свои руки.
– Вера, – сказала прямо. – Я знаю, что Генка вам помогает. Деньги переводит. На лечение.
– Что? – она перевела взгляд с меня на мужа. – Какие деньги? Мне помогает благотворительный фонд...
– Нет никакого фонда, – перебила я. – Это Генка. Уже пять лет.
Вера побледнела еще сильнее, хотя казалось, куда уж больше. Прикрыла рот ладонью.
– Валя, – прошептала. – Сестра... Она сказала, что нашла фонд...
– Она нашла Геннадия, – сказала я. – И правильно сделала. Только не надо было скрывать.
– Я не знала, – Вера покачала головой. – Клянусь, не знала. Я бы никогда...
– Мы приехали не ругаться, – вздохнула я. – Не обвинять. Мы приехали помочь. По-настоящему.
– Я не понимаю, – Вера смотрела на меня с недоверием. – Зачем вам это? Я была его женой много лет назад. Меня не должно быть в вашей жизни.
– Ошибаетесь, – возразила я. – Вы важная часть Генкиной жизни. Его прошлое. И он перед вами виноват. Он мне все рассказал.
Вера вздрогнула. Покосилась на Генку.
– Не стоило...
– Стоило, – кивнула я. – Муж и жена – одно целое. Так мама моя говорила. И если он чувствует вину, то и я тоже. И мы хотим помочь. Не только деньгами. А как можем.
Вера смотрела на меня долго. Потом перевела взгляд на пироги, на цветы, снова на меня. В глазах блеснули слезы.
– Спасибо, – сказала тихо. – Только не надо...
– Надо, – отрезала я. – Даже не спорьте. Во-первых, мы продолжим переводить деньги. Во-вторых, я буду навещать вас. Раз в неделю. Готовить, прибираться, если нужно. В-третьих, если понадобится в больницу, или еще куда – звоните, Генка отвезет.
Вера заплакала. Тихо, почти беззвучно. Я подсела к ней, обняла за плечи.
– Ну-ну, – сказала ворчливо. – Только не реветь. Ничего особенного. Обычное дело – люди помогают людям.
Когда мы уходили, Вера вдруг схватила меня за руку.
– Я не знала, – прошептала. – Что он такую женщину встретит. Такую... настоящую.
– Да ладно вам, – смутилась я. – Обычная я. Каких много.
В машине Генка долго молчал. Потом сказал:
– Спасибо тебе, Ириш.
– За что?
– За то, что ты такая.
– Какая?
– Человечная.
Я хмыкнула.
– Знаешь, как в церкви говорят? Нет чужого горя. Все мы под Богом ходим.
Дома, уже ночью, мне пришла эсэмэска от Ленки: "Мам, мы с Сашей приедем в выходные. Есть новости".
"Какие?" – спрашиваю.
"При встрече. Очень важные".
Я улыбнулась. Сердце подсказывало – Ленка беременна. Наконец-то. Пять лет ждали с Сашкой, а сейчас, видать, получилось.
– Ген, – толкаю мужа. – Спишь?
– Не-а, – ворочается. – Думаю.
– О чем?
– О жизни. О том, как все причудливо получается.
– Это да, – согласилась я. – Никогда не знаешь, что за поворотом. Слушай, а ведь Ленка наша, похоже, в положении. Едут на выходных, новости привезут.
Генка аж подскочил на кровати.
– Правда? Откуда знаешь?
– Материнское сердце, – улыбнулась я.
Потом мы долго лежали, держась за руки. Думали каждый о своем. И одновременно – об одном и том же. О жизни. Странной, непредсказуемой, иногда жестокой. Но чаще – справедливой. И всегда – удивительной.