Мне не понятно, почему они так и не сумели вырваться из этого круга? Другие ведь справлялись: Римский-Корсаков прожил с женой почти сорок лет, Шаляпин как-то ухитрялся метаться между Иолой и Марией. А Врубель... Не сумел уберечь ни себя, ни ее.
«Другие певицы поют как птицы, а Надя поет как человек», — сказал он как-то, прислушиваясь к голосу, доносившемуся из-за кулис.
И прислушивался до конца своих дней, даже когда уже почти ничего не видел и не слышал. До самого последнего мгновения.
Тот декабрьский вечер 1895 года Надежда Ивановна вспоминала потом с улыбкой. В полутемном зале Панаевского театра шла репетиция оперы Хумпердинка «Гензель и Гретель», рождественская сказка братьев Гримм.
Савва Иванович Мамонтов, неугомонный меценат, только что снял этот театр для гастролей своей частной оперы. А декоратор Константин Коровин, как на грех, заболел. Пришлось срочно вызывать из Москвы другого художника - Михаила Александровича Врубеля.
Надя пела партию Гретель, и пела хорошо - консерватория, класс Натальи Ирецкой, стажировка в Париже у самой Матильды Маркези даром не прошли. Голос у нее был особенный, лирико-колоратурное сопрано кристальной чистоты, какой-то неизъяснимой, почти хрустальной прозрачности.
«Другие поют как птицы», — скажет о ней позже Врубель.
И в самом деле, в ее голосе было что-то не от этого мира.
В перерыве Надежда Ивановна услышала за спиной торопливые шаги. Обернулась...перед ней стоял высокий мужчина лет сорока, с внимательными, чуть лихорадочными глазами.
— Кто поет Гретель? — спросил он у кого-то из театральных служащих.
— Я, — отозвалась Надя.
— Дайте скорее вашу руку! Позвольте же поцеловать!
Вот так они и встретились - сорокалетний художник Михаил Врубель и двадцативосьмилетняя певица Надежда Забела. Она тогда еще подумала: «Странный какой. Или все художники такие?»
А он уже влюбился, влюбился в голос, который услышал в темноте зала, влюбился в образ, который сам же и придумал, слушая эти неземные звуки.
Если Надю Забелу к тому времени знал едва ли не весь петербургский оперный мир, всё же примадонна частной оперы Мамонтова, любимица композиторов, то имя Врубеля было известно лишь узкому кругу ценителей. Правда, те, кто знал, говорили о нем с придыханием, мол, гений, но тяжелый. И странный. Очень странный.
Родился Михаил Александрович в Омске, в семье военного юриста. Рисовать начал с детства, но сначала окончил юридический факультет Петербургского университета. Лишь потом поступил в Академию художеств. С первых же дней он поразил однокурсников необычным взглядом на живопись. Он писал не так, как учили, искал какие-то свои, никому не ведомые пути. Был эйдетиком — мог один раз увидеть и потом перенести на холст с поразительной точностью.
В конце 1880-х Врубель попал в Москву, в Абрамцевский кружок Саввы Мамонтова. Там были все: Поленов, Васнецов, Репин, Серов. Коровин. Но Врубеля сразу выделили, слишком уж непохож он был на остальных, слишком одержим своими видениями.
Для частной оперы Мамонтова Врубель писал декорации, эскизы костюмов. Именно там, в Абрамцеве, создал он своего первого «Демона сидящего» - образ, который станет лейтмотивом всей его жизни и искусства.
Но вернемся в тот декабрьский вечер 1895-го. После репетиции Врубель не отходил от Нади ни на шаг. Рассказывал о том, как слышит музыку в цвете, как видит краски в звуках. Говорил быстро, страстно, перескакивая с одного на другое.
Надежда Ивановна слушала, зачарованная. Ей и в самом деле казалось, что встретила она человека не от мира сего, одержимого, горящего каким-то внутренним огнем.
Через несколько дней он сделал предложение. Вот так сразу, без долгих ухаживаний, без светских условностей. И она, к собственному удивлению, согласилась.
Двадцать восьмого июля 1896 года они обвенчались в Женеве, куда уехали сразу после премьеры. Свадьба была скромная, без гостей, без пышности. Только они вдвоем да священник в маленькой церквушке.
После венчания сняли пансион в Люцерне, на возвышении над озером. Врубель писал «Полет Фауста и Мефистофеля», а Надя позировала ему и пела. Пела арии из той самой оперы, благодаря которой они встретились.
«Здесь мы устроились в пансионе с великолепным видом на озеро, рядом мы нашли на свое счастье», — вспоминала она потом.
В тот первый год брака Надежде Ивановне казалось, что счастливее ее нет никого на свете. Михаил был нежен, заботлив, внимателен. Рисовал ее без устали в разных нарядах, в разных позах, в разное время суток.
Ее лицо, ее руки, ее силуэт становились единственной темой его живописи. Придумывал ей костюмы для оперных партий, следил за каждой деталью ее туалетов.
А сколько было работы! Вернувшись в Москву, Врубель окунулся в оформление спектаклей частной оперы с головой. Надя пела Волхову в «Садко» Римского-Корсакова, Снегурочку, Панночку в «Майской ночи». И каждый раз Михаил создавал для нее не просто декорации, он творил целый волшебный мир, в котором голос Нади звучал как естественная часть этого мира.
Николай Андреевич Римский-Корсаков, впервые услышавший Надежду Ивановну в декабре 1897 года, был потрясен. Композитор увидел певицу будто шагнувшую прямо из недр его партитуры, воплотившую в живое существо его музыку.
Вскоре он начал писать оперы специально под ее голос: партии Веры в «Боярыне Вере Шелоге», Марфы в «Царской невесте», Царевны-Лебеди в «Сказке о царе Салтане» создавались с мыслью о Забеле.
«Корсаковская певица» — так стали называть Надежду Ивановну в театральном мире.
Но в то самое время, когда жизнь, казалось бы, дарила Врубелям любовь, признание, творчество, что-то начало надламываться внутри Михаила Александровича. Он все чаще впадал в странное состояние: то становился невероятно возбужденным, работал сутками без сна и отдыха, то вдруг погружался в мрачную апатию.
Первого сентября 1901 года у них родился сын. Назвали его Саввой в честь Саввы Ивановича Мамонтова, покровительствовавшего художнику. Но радость материнства для Нади оказалась отравлена: у мальчика было не всё в порядке с лицом. Врубель, всегда так ценивший красоту, воспринял это как знак.
«Наш род обречен на вырождение. В этом только моя вина», — твердил он, не объясняя, в чем же эта вина.
Савва был удивительным ребенком с огромными синими глазами, такими же пронзительными, как у демонов на врубелевских картинах. Заячья губа поражала лишь в первый миг, а потом о ней забывали, настолько обаятелен был малыш.
Но Михаилу Александровичему казалось, что это расплата. За что? Он не говорил. Но все, кто был близок к семье, знали, художник в молодости заразился позорной болезнью. И теперь эта давняя болезнь напоминала о себе.
После рождения сына Врубель словно одержим был единственной темой. Снова и снова возвращался он к образу Демона. В ноябре 1901 года начал работу над «Демоном поверженным» — картиной, которая станет его последним великим творением и одновременно началом конца.
Работал как проклятый. Повесив в мастерской электрическую лампу, писал до глубокой ночи. Длинные темные часы располагали к раздумьям, мысли становились все тревожнее, все страшнее. Иногда среди ночи Надежда Ивановна просыпалась от того, что муж стоит у ее постели и смотрит не мигая.
«Что случилось, Миша?»
— «Ничего, Надюша. Спи».
Но спать после этого уже не могла.
В феврале 1902 года в Петербурге открылась выставка «Мира искусства», и публике впервые был представлен «Демон поверженный». Картина была выставлена еще незаконченной. И каждый день Врубель приходил в выставочный зал и снова, и снова переписывал полотно. Приходил рано утром, когда посетителей было мало, и работал до полудня.
«Были дни, что Демон был очень страшен, и потом опять появлялись в выражении лица Демона глубокая грусть и новая красота», — вспоминала сестра Нади, Екатерина Ивановна Ге.
Десятого февраля 1902 года Михаила Александровича поместили в психиатрическую клинику Первого Московского университета. Обнаружили прогрессивный паралич. При поступлении он был крайне возбужден, высказывал идеи величия и утверждал, что он император, что он музыкант, что его голос - это хор голосов. Говорил, что пьет только шампанское. Склеивал из бумаги платки, проводил штрихи карандашами и углем. Бормотал, что выйдут Борис и Глеб.
К Врубелю не пускали даже жену. Надежда Ивановна приходила к воротам клиники, стояла, вглядывалась в окна. Иногда ей удавалось передать записку. А в ответ приходили письма, то связные, нежные, то бессвязные, полные странных видений.
Шестнадцатого сентября 1903 года Михаила выписали с улучшением. Надя обрадовалась, решила, что худшее позади. Всей семьей поехали на юг, в Киев навестить родных, подышать теплым воздухом. И там маленький Савва заболел менингитом. Третьего мая 1903 года мальчика не стало.
После случившегося Врубель снова оказался в больнице. Говорил, что хочет уйти, просил цианистый калий. Надежда Ивановна не отходила от него. Пела ему в палате - тихо, вполголоса. Особенно он любил молитву детей из «Гензеля и Гретель», благодаря которой они когда-то встретились.
В редкие моменты просветления Михаил брал в руки карандаш. Создавал портреты врачей, санитаров, больных. Рисунки эти поражали необыкновенной пронзительностью, будто сквозь безумие проглядывал гений. В 1906 году журнал «Золотое руно» заказал Врубелю портрет поэта Валерия Брюсова. Брюсов позировал в больнице и потом вспоминал:
«Человек умирал, разрушался, а мастер продолжал жить».
В том же 1906 году Врубель ослеп. Атрофия зрительного нерва - последствие прогрессирующего паралича. Лишенный своего главного инструмента, он был вынужден прекратить творческую деятельность. Портрет Брюсова остался последней его работой, незаконченной, но впечатляющей по выразительности.
Четыре последних года Михаил провел на попечении Надежды Ивановны и старшей сестры Анны Александровны. Надя продолжала петь в Мариинском театре, на концертах. Деньги были нужны позарез, ведь лечение стоило дорого. Но как бы ни уставала, каждый вечер приходила к мужу, садилась рядом, брала его руку в свою.
— Надюша, ты здесь?
— Здесь, Миша. Всегда здесь.
Он узнавал ее по голосу, по прикосновению. Просил спеть. И она пела романсы Римского-Корсакова, арии из «Снегурочки», из «Садко». Голос ее к тому времени уже не был таким кристально чистым, как прежде, но Михаил этого не слышал. Для него она по-прежнему оставалась той самой Надей, голос которой он услышал в темноте зала восемнадцать лет назад.
Зимой 1910 года Врубель несколько дней и ночей простоял у открытой форточки. Хотел простудиться, он устал жить. И добился своего, у него началось воспаление легких.
Первого апреля 1910 года, в день рождения Надежды Ивановны, сердце Михаила Александровича остановилось. Перед смертью он где-то раздобыл флакон французского одеколона и вылил его на себя со словами:
«Пора в Академию».
На следующий день гроб с его телом был выставлен в Академии художеств.
Надежда Ивановна продолжала петь. Что ей еще оставалось? Весной 1913 года выступала в Екатеринодаре. Вернувшись в Петербург, пришла на могилу мужа. Была ранняя весна, дул холодный ветер. Надежда Ивановна простояла у могилы долго, не чувствуя холода.
Двадцатого июня 1913 года она дала концерт, пела три романса Римского-Корсакова: «Когда волнуется желтеющая нива», «С берегов Ганга» и «Вертоград».
После концерта вернулась домой, легла спать. А ночью ее не стало. Врачи говорили о скоротечной чахотке. Но близкие знали, она просто не захотела больше жить. Ей было сорок пять лет.
Сестра Врубеля, Анна Александровна, продала весь немудреный скарб чтобы соорудить черную мраморную балюстраду над их общей могилой. На памятнике две надписи: «М.А. Врубель» и «Н.И. Забела-Врубель». Художник и его Муза.
После художника остались картины «Демоны», «Царевна-Лебедь», бессчетные портреты Нади. После певицы не осталось ничего, голос ее исчез вместе с ней, не было тогда записывающих устройств, способных сохранить то неземное звучание. Теперь Надежда Забела живет только в картинах Врубеля.