"Улей" реж. Б.Башолли
Так как же все-таки совместить злободневную актуальность тематики с художественным образом? Всеобщая компьютеризация и маниакально-навязчивая погруженность всех на свете в животрепещущие (или модные?) вопросы современности заставляет творцов спешить. Выпустить в свет картину, пока тематика в центре внимания, пока актуальность не угасла. Жертвами этой спешки становятся, как правило, художественное решение. Придумать один образ, два, три кодовых кадра- и вперед. «Улей»- это гимн феминизму. Гимн, исполненный под албанские народные мелодии и балканский танец, где в цепочке радостных танцоров только женские лица. Хотя радоваться особо нечему. Многие в этом балканском хороводе- вдовы. Косовская заваруха унесла жизни многих мужчин. Тела десятков из них до сих пор не найдены. Документом их смерть не подтверждена, хотя минули годы, как их видели в последний раз. У матери двоих детей Фахрие в этом списке исчезнувших муж. Но она так и не понимает , какая она вдова- настоящая или соломенная. Нет тела- нет справки о смерти- нет могилы. При парализованном свекре и двух детях Фахрие оказывается в ситуации, описанной русской частушкой «Я и лошадь, я и бык, я и баба, и мужик». Попытка свести концы с концами и просто нормально кормить и одевать дочку -подростка и сына , которому еще 10 нет, заставляет жительницу горного то ли маленького городка, то ли большой деревни, начать бизнес- производство айвара. На вид диковинный продукт косовской кулинарной культуры выглядит как томатная паста, только сделанная из красного перца. Фактура пасты ярко-красного цвета самозабвенно используется режиссером как аллюзия на кровь, которой щедро политы пространство Косово. Причем, не только жертвенной крови мужчин. В ходе повествования старшая дочь Фахрие переживает первый опыт , свидетельствующий о том, что девочка становится девушкой. Так что, красно-кровавый в картине не только про убиенных мужчин.
Балканская глубинка- это настоящий рай для тех, кто борется за права женщин. Вроде бы, и европейки, и паспорта имеют, и свободу. Но в географических тупиках старого света так и остаются гражданами второго сорта. Попытка Фахрие взять свою собственную судьбу в свои собственные руки гневно осуждается всем мужским миром этой балканской дыры. Вплоть до того, что, если женщина села за руль- то она проститутка, не иначе. Во всяком случае, остальные подруги Фахрие не смеют даже и попытаться научить водить автомобиль. Ведь вместе с правами они автоматически получат клеймо развратницы. В этом месте меня страшно заинтересовала коллизия: а в годы, когда эта территория встречи волшебной природы и человеческого мракобесия входила в состав единой Югославии, тут царили такие же средневековые нравы? Или все-таки крайний мужской шовинизм стал править бал уже после провозглашения независимости, за которую так активно боролись и за которую положили столько жизней? За что боролись то? За нищенские пособия вдовам с детьми? За убогость быта? За право мужчин целыми днями торчать в корчмах, покуривая кальян за игрой в нарды или карты? Это вот за торжество этой убогости быта и нравов бомбили Белград ? Это я просто спрашиваю, ответа я не знаю, но музыка навеяла.
Второй диссонанс. Мужчины в городке лентяи, сплетники, клеветники и хулиганы. Дочь стыдится своей матери, о которой пошла нехорошая молва. В окно автомобиля камень кинули. Совершили тайный налет на кладовую с айваром , сделанным на продажу. Продавец перцев намекает на интерес больший, чем продажа перцев. Потом не намекает, а демонстрирует, хотя и остается ни с чем. Похотливые, развратные бездельники, злобные и мстительные- таковы все мужчины картины. Исключений два: свекор и сын. Хотя свекор тоже хорош : непоследователен – то он сдаст кровь для ДНК- анализа, то не сдаст, то истерику устроит по поводу продажи циркулярной пилы сына, хотя детей кормить нечем. Но, самое главное алиби свекра- он парализован. А парализованный мужчина не так опасен для женщины, как ходящий на своих ногах. Сын еще вообще пока не мужчина. И тут следующий вопрос: а пропавший муж. Фахрие вспоминает его, как человека, которого даже пчелы не кусали за его доброту. Он грезится ей в полупрозрачных водах местной реки, куда его тело могли сбросить убийцы. Но в снах Фахрие муж не тонет: он рассекает ленивую теплую воду с улыбкой на лице. Как этот ангел уживался в мире, который диктует совершенно иные правила мужского поведения? Ангелоподобность- это реальный факт, который давал силы для жизни Фахрие или это ее фантазия? Весь смысловой, драматургический и изобразительный ряд подталкивает зрителя к мысли о том, что это супруга его таким сделала: а в фантазиях или в реальности – не так важно.
ДНК- экспертиза сработала. Вещи пропавшего мужа найдены. С часами и другими предметами, описанными Фахрие. Но она их не признает за мужнины. Нет- непреклонный ответ сквозь горькие рыдания, которые свидетельствуют лучше слов: да, это его вещи. Но пропавший без вести муж в мире конченных тварей- его бывших соседей, будет защищать Фахрие лучше, чем тот , чья гибель официально подтверждена.
Улей- квинтэссенция этого фильма. В улье только один мужчина- и тот трутень. Улей подруг Фахрие, с которыми она чистит перцы, пропускает их через мясорубку, вываривает пасту гармоничен. Женщины без мужчин не ругаются и не сплетничают, всегда готовы подставить друг другу хрупкое женское плечо, они сострадательны, работящи и нежны. И как пляшут после работы ! Чистый улей с его гармонией, тягучим сладким медом и геометрически совершенными сотами. Правда, картинка феминистского рая разбивается о печальный факт : одного трутня для улья недостаточно. Нужен еще мужчина, способный утеплить женский мир в морозы, укрыть от дождя и собрать лишний мед и воск. Женщины это тоже сделать могут, но почему-то мужа Фахрие эти прекрасные насекомые не кусали, а Фахрие то и дело разглядывает волдыри от укуса обитательниц исключительно женского мира. И очень хочется верить: этот обертон Б.Башолли построила намеренно. И он не возник, как побочный эффект провинциального балканского феминизма.