Мать позвонила в среду, около шести вечера, когда Андрей как раз вышел из офиса и стоял на платформе, ожидая электричку.
— Андрюш, в субботу приедешь?
Он зажал телефон плечом, доставая сигареты.
— Мам, я на этой неделе не смогу. Завал на работе.
— Но ты обещал. Два месяца не был. Отец спрашивает.
— Мам, правда не могу. В следующие выходные, обещаю.
Пауза. Длинная. Он слышал ее дыхание в трубке.
— Хорошо, — сказала она наконец. — Значит, в следующие.
Повесила первой. Андрей сунул телефон в карман, закурил. Электричка подошла через десять минут. Он сел у окна, смотрел на мелькающие за стеклом пустыри, гаражи, панельные коробки. Думал о чем-то своем. О работе, о том, что надо заехать в магазин, купить молока. О матери не думал.
В пятницу она позвонила снова. Он был на совещании, сбросил. Перезвонил через час.
— Что случилось?
— Ничего. Просто хотела напомнить про субботу.
— Мам, я же сказал — не могу.
— Андрей, мне нужно с тобой поговорить. Серьезно поговорить.
Что-то в ее голосе заставило его насторожиться. Не слова — интонация. Ровная, почти безразличная.
— О чем?
— Не по телефону. Приезжай.
— Мам, что случилось?
— Приезжай, и я скажу.
Он собирался спросить еще что-то, но она уже повесила.
***
Электричка шла до Жаворонков час двадцать. Андрей сидел, смотрел в окно. За стеклом мелькали дачные поселки, леса, редкие деревеньки. Пасмурный октябрьский день клонился к вечеру.
Он не был дома два месяца. Нет, три. Последний раз приезжал в июле, на день рождения отца. Пробыл три часа. Выпили, поели, он уехал, сославшись на дела. Отец кивнул, не задавая вопросов. Мать проводила до калитки, смотрела вслед. Он помахал из окна машины.
От станции шел пешком. Двадцать минут по знакомой дороге мимо покосившихся заборов, мимо участков с теплицами и яблонями. Их дом стоял в конце улицы — старый деревянный, с мезонином и верандой. Отец купил его тридцать лет назад, когда Андрею было пять. Покупали на последние деньги, в кредит, потом достраивали, чинили. Отец работал прорабом, мать медсестрой в поселковой больнице. Жили небогато, но своим домом гордились.
Андрей толкнул калитку. Скрипнула. В огороде доцветали последние астры, ботва помидоров почернела от заморозков. На веранде стояли банки с соленьями — огурцы, помидоры, варенье. Мать всегда делала много заготовок.
Он поднялся на крыльцо, постучал. Дверь открыла мать. Она похудела — он сразу это заметил. Лицо осунулось, под глазами темные круги.
— Здравствуй, — сказала она. — Проходи.
Обнялись коротко, неловко. Она пахла домом, борщом, чем-то знакомым и далеким одновременно.
— Где отец?
— В сарае. Дрова колет. Иди, я чай поставлю.
Андрей прошел через участок к сараю. Отец стоял спиной, колол дрова. Удар топора, треск, полено разлетается на две части. Еще удар.
— Привет, — сказал Андрей.
Отец обернулся. Воткнул топор в колоду, вытер лоб. Высокий, жилистый, руки в мозолях. Шестьдесят три года, но держится прямо.
— А, приехал. Здорово.
Пожали друг другу руки.
— Помочь?
— Да я уже почти. Иди в дом, сейчас приду.
Андрей вернулся на кухню. Мать накрывала на стол — хлеб, масло, колбаса, соленья. Чайник на плите закипал.
— Мам, ты похудела.
— Да? Не заметила.
Села напротив. Смотрела на него странно — долго, внимательно, словно запоминала.
— Что случилось?
— Поешь сначала. Потом поговорим.
Отец вошел, сел во главе стола. Они пили чай, ели бутерброды. Разговор не клеился. Андрей рассказывал про работу, про то, что повысили зарплату, что думает машину менять. Отец кивал. Мать молчала, смотрела в окно.
— Ну, — сказал наконец Андрей. — О чем хотела поговорить?
Мать встала, подошла к буфету, достала конверт. Положила на стол перед ним.
— Открой.
Он открыл. Внутри были медицинские документы — какие-то выписки, заключения. Он пробежал глазами текст, не понимая. Слова: "гистологическое исследование", "злокачественное новообразование", "метастазы".
— Это что?
— Рак, — сказала мать спокойно. — Поджелудочная железа. Четвертая стадия.
Он смотрел на бумаги, потом на нее. Не верил.
— Когда узнали?
— В июле. Помнишь, я тогда в больницу ездила? Сказала, что на обследование. Ну вот. Обследовали.
— Почему не сказала сразу?
— Зачем? — она пожала плечами. — Чтобы ты переживал? Лечения все равно нет. Врачи говорят — от трех месяцев до полугода.
Андрей посмотрел на отца. Тот сидел, опустив голову, сжав кулаки на столе.
— Он знает?
— Конечно знает. Мы вместе во все больницы ездили. Искали варианты. Нет вариантов.
Андрей встал, прошелся по кухне. Остановился у окна. За стеклом темнело, зажигались редкие огни в соседних домах.
— Может, есть какие-то новые методы? Может, за границей?
— Андрюш, я уже три месяца живу с этим диагнозом. Я все узнала, все прочитала. У меня неоперабельная опухоль с метастазами. Химия не поможет — только продлит мучения. Я решила — не буду лечиться. Буду просто жить, пока могу.
— Но...
— Никаких "но". Я не для этого тебя позвала. Я позвала, чтобы поговорить о другом.
Она налила себе чаю, размешала сахар. Руки не дрожали.
— Я хочу, чтобы мы провели вместе один день. Нормальный семейный день. Как раньше, когда ты был маленький. Помнишь, по воскресеньям мы всегда вместе обедали? Я готовила, ты с отцом в сарае возились. Потом садились за стол, ели, разговаривали. Хочу еще раз так. Последний раз.
— Мам, не надо...
— Надо, Андрей. Мне надо. Завтра я приготовлю обед. Ты с отцом что-нибудь сделаете по хозяйству. Потом сядем за стол, как семья. Поговорим. По-настоящему поговорим, а не вот это вот — "как дела, нормально, ладно, пока". Хорошо?
Он не мог говорить. Комок в горле. Кивнул.
— Хорошо. Ложись спать. Твоя комната наверху, все как было.
***
Ночью он не спал. Лежал в своей старой комнате на узкой кровати, смотрел в потолок. Все здесь было как раньше — книги на полках, выцветшие обои с машинками, письменный стол у окна. Он уехал отсюда в восемнадцать лет, поступил в институт в Москве. Приезжал сначала каждые выходные, потом раз в месяц, потом реже. Появилась работа, девушки, друзья, своя жизнь. Родители стали чем-то далеким, обязательным, но не близким. Звонил по праздникам, приезжал на день рождения. Формально выполнял долг сына.
А они жили здесь, в этом доме, и ждали его. Мать спрашивала: "Когда приедешь?" Он отвечал: "Скоро", и не приезжал. Придумывал причины — работа, дела, усталость. На самом деле просто не хотел. Здесь было скучно, глухо, провинциально. Здесь напоминали о том, откуда он родом — из этих покосившихся заборов, огородов, электричек. Он хотел забыть это, стать другим, столичным, успешным. И забывал. И становился.
А мать умирала. Три месяца она жила с этим знанием и не говорила ему. Потому что знала — он не приедет просто так, по первому зову. Надо было придумать повод, срочность.
Под утро он забылся тяжелым сном.
Проснулся от запаха жареного лука. Спустился вниз. На кухне мать возилась у плиты — что-то тушила, помешивала. На столе лежали очищенные овощи, зелень.
— Доброе утро. Выспался?
— Нормально. Что готовишь?
— Жаркое. Твое любимое. Помнишь?
Помнил. Она готовила его на каждый праздник — мясо с картошкой, с морковкой и луком, долго томленное в чугунке. Он обожал это в детстве.
— Иди к отцу. Он в огороде. Помоги ему грядки на зиму закрыть.
Андрей вышел. Отец копал землю, окучивал грядки. Работали вместе молча. Только раз отец сказал:
— Она не хотела тебе говорить. Я настоял. Сказал — сын должен знать.
— Спасибо.
— Не за что.
Копали, окучивали, убирали ботву. Работа успокаивала. Руки делали привычные движения, голова отдыхала. Солнце пробилось сквозь облака, стало теплее.
К двум часам мать накрыла на стол. Не на кухне — в комнате, за большим столом. Скатерть белая, посуда праздничная. Жаркое в большом чугунке, салат, соленья, пирог с капустой.
Сели. Мать разложила еду по тарелкам.
— Ну, — сказала она. — Давайте поговорим. По-настоящему. Андрей, расскажи мне про свою жизнь. Не "работа нормально", а правду. Как ты живешь? Счастлив ли ты?
Он жевал, глотал, думал.
— Не знаю, мам. Честно не знаю. Работа есть, деньги есть. Квартира своя. Вроде все как надо. Но... не знаю.
— Женщина есть?
— Нет. Была, расстались полгода назад.
— Почему?
— Она хотела детей, семью. А я... я не готов.
— Почему не готов? Тебе тридцать пять.
Он отложил вилку.
— Потому что я не понимаю, зачем. Зачем плодить детей в этом мире? Чтобы они мучились, как мы? Работали всю жизнь, чтобы выжить? Болели, умирали? Какой в этом смысл?
Мать посмотрела на него долго, внимательно.
— Знаешь, о чем я жалею больше всего? Не о том, что умираю. Не о том, что не увижу весны, лета. Я жалею о том, что мы с тобой стали чужими. Когда это случилось, Андрюш? Когда ты перестал быть моим сыном?
— Мам...
— Нет, дай мне договорить. Ты уехал в Москву, и я поняла — потеряла тебя. Ты звонил, приезжал, но это был не ты. Какой-то другой человек. Вежливый, правильный, чужой. Ты стеснялся нас. Стеснялся этого дома, этой жизни. Хотел быть другим.
— Я не стеснялся...
— Стеснялся. Я видела, как ты смотришь на этот дом. Как торопишься уехать. Как придумываешь отговорки, чтобы не приезжать. Я все видела, Андрей. И молчала. Потому что любила тебя и хотела, чтобы ты был счастлив. Даже если этого счастья нет места для нас.
Отец сидел, опустив голову. Плечи его вздрагивали.
Андрей встал, подошел к окну. За стеклом участок, сарай, соседние дома. Все знакомое, все родное. И такое далекое.
— Прости, — сказал он тихо. — Прости меня, мам.
— За что прощать? За то, что ты вырос? За то, что уехал? Это правильно. Дети должны уходить, строить свою жизнь. Но они не должны забывать, откуда пришли. Кто они. Ты забыл, Андрюш. Ты стал человеком без корней. Без дома. Поэтому ты и несчастлив.
— Что мне делать?
— Вспомнить. Вспомнить, кто ты. Чей сын. Откуда родом. И принять это. Не стыдиться, не прятаться — принять. Тогда, может быть, ты найдешь себя.
Она встала, подошла к нему, обняла. Он уткнулся лицом ей в плечо, и вдруг накрыло — все сразу, всей тяжестью. Страх, стыд, горе. Он плакал, как не плакал с детства, и она гладила его по голове, шептала что-то.
Отец подошел, положил руку на плечо.
Они стояли втроем у окна, обнявшись, и за окном горели осенние листья кленов, и ветер трепал занавески, и время остановилось.
Вечером они сидели на веранде, пили чай с пирогом. Стемнело, зажглись звезды. Мать закуталась в плед, улыбалась.
— Хороший день был, — сказала она. — Правильный. Спасибо, что приехал.
— Я буду приезжать каждую неделю, — сказал Андрей. — Каждую субботу.
— Не надо. Живи своей жизнью.
— Я хочу.
Она кивнула.
— Тогда приезжай. Мне будет приятно.
Он уехал поздно вечером. Мать проводила до калитки. Обнялись долго, крепко.
— Я люблю тебя, мам.
— Я знаю, сынок. Всегда знала.
Он шел к станции по темной дороге, и в кармане звонил телефон, и мир продолжал вращаться, и где-то ехали поезда, горели огни городов, люди жили своими жизнями.
А он возвращался домой. В этот дом, в эту семью, к этим корням.
И впервые за много лет чувствовал себя целым.
Мать умерла в феврале, через четыре месяца. Он приезжал каждую субботу. Они разговаривали, готовили вместе, сидели на веранде, смотрели на звезды. Иногда молчали — просто сидели рядом, и этого было достаточно.
Под конец ей стало совсем плохо. Врачи предлагали госпитализацию. Она отказалась.
— Хочу умереть дома, — сказала она. — В своей постели.
Андрей взял отпуск, переехал к родителям. Ухаживал за ней вместе с отцом. Кормили, поили, давали обезболивающее. Она таяла на глазах, но не жаловалась.
В последний день она была в сознании. Позвала Андрея, взяла за руку.
— Спасибо, — прошептала. — За эти месяцы. За то, что вернулся.
— Спасибо тебе, мам. За все.
— Обещай мне кое-что.
— Что угодно.
— Построй семью. Роди детей. Не бойся. Жизнь стоит того. Даже если она заканчивается. Она стоит того.
— Обещаю.
Она улыбнулась, закрыла глаза. Дышала все тише, тише. Отец сидел с другой стороны, держал ее за руку. Андрей тоже держал.
Она умерла на рассвете, тихо, спокойно, окруженная своими мужчинами.
Прошел год. Андрей продал квартиру в Москве, переехал в дом. Нашел работу в райцентре — меньше зарплата, но можно ездить каждый день. Делал ремонт, приводил дом в порядок. Отец помогал.
Весной познакомился с женщиной — Ольгой, учительницей в местной школе. Стали встречаться. Летом поженились. Осенью она забеременела.
Зимой родился сын. Назвали Антоном, в честь деда.
Андрей принес его из роддома, положил на кровать в той самой комнате, где когда-то умерла мать. Отец смотрел на внука, трогал крохотную ручку.
— Похож на тебя, — сказал он хрипло. — Вылитый ты.
— На маму похож, — поправил Андрей.
Отец кивнул.
Они сидели вдвоем, смотрели на спящего ребенка, и за окном падал снег, и мир был огромный и страшный и прекрасный одновременно.
И Андрей вдруг понял, что мать была права.
Жизнь стоит того. Даже если она заканчивается.
Она стоит того.
---
Автор: Татьяна Томилова