Финал
Тот же туман был, когда показывал группе зачистки дорогу к врагу. Помню лица тех геологов. Живые еще были. Связанные, но живые. Воронцов смотрел прямо на меня, кивнул даже, как будто прощал заранее.
Елена ждала. Терпеливо, без нажима. Достала из папки фотографию, семейную, где она маленькая, на руках у отца. Положила на стол между нами. Не манипуляция, просто показала, кем он был. Отцом, мужем, человеком. Сломался я на этой фотографии. На том, как он там улыбается, держит дочку, такой же улыбался, когда в овраг вели. Сказал: «Одевайтесь потеплее, роса сильная, идти три часа».
Шли молча. Она не задавала вопросов – я не оправдывался. Только перед самым оврагом предупредил: «Заросло все, но холмики видны. Пять человек. Отец ваш крайний слева, под кедрами. Я специально запомнил. Знал: спросят когда-нибудь».
Спустились во враг по старой тропе, которую я сам восемь лет назад протоптал. Ельник молодой в два роста вымахал, папоротник густой, мокрый от росы. Но место узнаваемое — три кедра треугольником, плоский камень со щербинкой от моего топора.
Елена медленно подошла к левому холмику, присела на корточки, руками мох отгребла аккуратно, как археолог. Долго ничего не было видно, потом что-то блеснуло. Компас. Армейский, с трещиной на стекле. Она его взяла двумя руками, поднесла к лицу, понюхала даже, как будто отца запах искала. Тихо сказала: «Это его. Он всегда его с собой носил, с армии еще. Я в детстве играла, север искала».
Встала, отряхнула колени. Достала из рюкзака моток веревки, начала обвязывать вокруг кедров, периметр обозначить.
Потом фотографировать начала старым зенитом, методично, с разных точек, чтобы потом по ориентирам найти. Сказала: «Вернусь официально, с разрешением на эксгумацию. Перезахороню по-человечески».
Пока она фотографировала, я стоял в стороне. Вспоминал, как их укладывали в яму. Воронцов был уже мёртвый. Пулю в затылок получил при попытке бежать. Остальные четверо тоже. Быстро работала группа, профессионально. За час управились. Я только место показал, да потом следы заметал. Елена закончила, подошла ко мне. Сказала спасибо, без иронии. И добавила: «Я понимаю, что вам тяжело было это показать. Спасибо, что решились. Теперь я хотя бы знаю, где он. Смогу приезжать, помнить. Дети мои будут знать, где дед лежит».
Связала крестик из веток березы, воткнула в мох на холмике. Постояла минуту молча, губами что-то шептала. Молитву, наверное. Или прощалась. Или обещала что-то. Потом развернулась и пошла к тропе. Я за ней. Уже наверху оврага она обернулась, посмотреть ещё раз. И тут я увидел движение на противоположном склоне. Блеснуло что-то в кустах. Бинокль. Понял сразу — следили. Но Елена не заметила, пошла дальше. А я знал уже — будут проблемы.
На обратном пути шли быстрее. Елена торопилась в Бор: хотела успеть на попутку до Красноярска. В километре от кордона тропа выходила на старую лесовозную дорогу. Там и ждали. Лёха сидел на пне, чистил ногти охотничьим ножом. Братья Стригуновы стояли по бокам тропы. Старший — с ружьём через плечо. Младший просто так, руки в карманах. Расположились грамотно. Не убежишь. Лёха поднялся неспешно, нож в ножны убрал, подошёл, встал близко, табаком и перегаром несло.
Сказал с ухмылкой, что утром видел, как мы в лес ушли. Решил прогуляться следом. Интересно же, куда егерь учительницу водит. Издалека в бинокль наблюдал, как она в овраге что-то ищет, фотографирует. Елена попыталась пройти мимо, но старший Стригунов шагнул наперерез.
Лёха продолжил. Геологи... Говорит, в восемьдесят седьмом не нищие были. Приборы, импортные часы золотые. Может, и камушки попутные прихватывали. Восемь лет в земле. Ну и что? Золото не гниёт.
Я начал объяснять, что там ничего нет, только кости.
Лёха слушал, кивал, потом резко дал мне под дых. Я согнулся, упал на колени. Елена дернулась ко мне, но младший Стригунов схватил её за руку. Она вывернулась, ударила его коленом в пах, рванулась в сторону леса. Старший Стригунов не спеша вскинул ружьё, выстрелил в воздух. Елена остановилась.
Лёха спокойно сказал: «Следующий выстрел будет в ногу. Лес большой. Кричать можешь, сколько хочешь. Никто не услышит».
Она вернулась медленно. Младший Стригунов, отдышавшись, связал ей руки за спиной её же веревкой, которой она могилы обмеряла. Меня тоже связали.
Усадили под сосну. Леха присел рядом на корточки. Сказал негромко: «Ты, егерь, место знаешь. Мы это поняли. Сейчас сходим, проверим. Если там действительно только кости, ладно, разойдёмся. Но ты ведь не всё показал. В восьмидесятые годы народу много пропадало. Туристы-нелегалы с валютой, старатели с золотом, даже японцы заблудившиеся были. Где они все?»
Я молчал.
Лёха встал, пнул меня под рёбра. Не сильно, предупреждающе. Велел младшему сторожить нас, а сами с братом ушли к оврагу. Младший достал «Приму», закурил.
Жаловался, что Елена его в живот ударила, дышать тяжело. Сказал ей: «Дура городская, сидела бы дома, книжки свои преподавала».
Елена молчала, смотрела на лес. Потом тихо сказала. Не мне — Стригунову: « У вас ведь тоже отец есть или был? Представьте, пропал, и вы не знаете где. Всю жизнь не знаете. Разве не хотели бы?»
Стригунов дёрнулся, сплюнул, буркнул: «Помер мой отец. В колонии. А твой? Туда и дорога. Нечего шастать, где не положено».
Через час вернулись Лёха с братом. Злые. Лёха пнул меня в бок уже серьёзно, с оттяжкой.
Рассказал, перекопали все холмики, нашли кости, тряпьё истлевшее, компас сломанный, пару алюминиевых ложек. И всё. Даже золотых коронок нет. Видно, беззубые были геологи хреновы.
Присел передо мной опять. Сказал тихо, но веско: «Знаю я, что ты не всё показываешь. В охотнадзоре работал, с КГБ дружил. Сколько народу по твоей наводке в тайге осталось? И главное, где те, у кого брать было что?»
Молчал я. Он встал, отряхнул колени. Сказал братьям: «Пока оставим их. К учительнице в Бор заглянем, вещички её проверим, может, карты какие есть, документы. А с егерем потом отдельно поговорим. У меня к таким, как он, особый подход есть. В зоне научился».
Развязали нас. Елена растёрла запястье, посмотрела на меня. В глазах не страх был, злость. На них, на меня, на всю эту историю.
Лёха велел ей идти вперёд, сами сзади. Дошли до развилки, где тропа на Бор уходит. Тут Елена обернулась, сказала Лёхе: «В Бору меня ждут. Участковый знает, куда я пошла. Если не вернусь к вечеру, поднимут шум».
Лёха усмехнулся, но задумался. Махнул рукой. Иди. И добавил: «Только помалкивай про нашу встречу. А то мало ли что с учительницей случится. Тайга большая, медведи, болота. Пропадают люди».
Елена ушла быстро, не оглядываясь. А мне Лёха напоследок сказал: «Три дня даю подумать. Вспомни, где богатое захоронение. А не вспомнишь, сам в одном из оврагов окажешься. Времена нынче такие, егерей никто считать не будет».
---
Три дня искал Елену. Нашёл следы у медвежьего болота. Её «Зенит» висел на ветке, платок зацепился за куст. Дальше следы вели в трясину, но потом увидел другие следы. Оленьи. И человеческие, в унтах. Эвенки. Старый Василий потом подтвердил: «Увели женщину с собой на стойбище. Живая, только руки поцарапаны, да ноги стёрты в кровь. Отдохнёт пару дней и доставим в бор, к людям».
Вернулся на кордон к вечеру. На столе лежала фотокопия. Елена оставила. Документ из архива ФСБ. Тот самый приказ о зачистке. Внизу подпись куратора операции: полковник КГБ Астахов В.В. И приписка от руки: «Привлечь егеря Савельева для выбора места захоронения».
Сжёг бумагу в печи. Сел писать в журнал, но рука не поднялась. Что писать? Что 8 лет назад помог закопать невинных людей? Что теперь из-за моей слабости мародёры роют могилы по всей тайге?
Налил стакан спирта. Выпил за упокой Воронцова и остальных четверых. Второй – за Елену, которая жива, но могла погибнуть. Третий – за себя, потому что жить с этим грузом становилось всё тяжелее.
А через неделю Лёха с братьями начали методично прочёсывать тайгу в поисках старых захоронений. И находили. Потому что я за 20 лет в охотнадзоре много мест знал. И теперь каждая найденная могила была на моей совести.
---
Три года прошло с той истории. Всё так же живу на кордоне Комса. Всё те же обходы делаю, браконьерские петли снимаю. Только собаки другие. Старый Граф прошлой зимой умер. Буян теперь вожак.
Вчера первый снег выпал. Сидел вечером, журнал заполнял при керосинке. Написал, как обычно: «Следов браконьеров не обнаружено. Состояние участка удовлетворительное».
Так и пишу уже три года, даже когда нахожу свежие петли или следы от вездехода. Тайга. Она всё принимает и всё прощает. Тот овраг с геологами зарос окончательно, даже тропу не найти теперь. Могила Астахова под лиственницей тоже затянута мхом, будто и не было ничего.
Лёху со Стригуновыми так и не нашли. Может, в болоте утонули, может, ушли куда. А может, лежат где-то в тайге с пулей в затылке, кто знает?
Елена Воронцова больше не приезжала. Говорят, замуж вышла, родила. Дай Бог ей счастья.
Иногда думаю о том январе 1995-го. О полковнике Астахове и его проклятых документах. О выборе, который он мне оставил. Правильно ли я сделал, что сжег, не читая? Наверное, да. Потому что некоторые тайны лучше оставлять похороненными. Такая вот она, таёжная жизнь.
Каждый день одно и то же, а потом вдруг приходит прошлое и переворачивает всё. Затем снова тишина, только лиственницы трещат от мороза, да снег скрипит под лыжами. И хорошо, что так.
