🦋Есть чувства, о которых не говорят вслух. Они просто смотрят. И если Фарфоровая Чашечка дрожит, а старая Ложка молчит рядом —это не потому, что им нечего сказать. А потому, что они умеют греть — нежно. И ждать — молча. До самой ночи. До самой глубины.
Утро в Болтании наполнялось ароматами...
не только вафель и фиников,
но ещё и фарфора с лёгким шипением достоинства.
В углу у камина,
на кружевной салфетке,
восседала миссис Фарфоровая Чашечка.
Та самая — с тонкой ручкой,
изящным изгибом бока
и взглядом:
«Я была рождена, чтобы пить чай под музыку Шопена,
а не соседствовать с перечницей и нудной солонкой!»
Перечница нервно пыхнула.
Солонка суетливо придвинулась ближе к Сахарнице.
Фарфор — он не про скандалы,
но если заведётся —
чувствует всё до последней трещинки в глазури.
С Фарфоровой Чашечкой,
будто чуть дальше, чем хотелось бы,
стоял Ложкин.
Он был ложкой с прошлым.
Матовый. Строгий.
Но — с очень тёплым взглядом.
Он редко заговаривал с ней первым.
Он просто… смотрел.
Смотрел так,
что становилось ясно:
он в любой момент был готов
окунуться в её аромат
и раствориться там без следа.
А она,
вся в кружеве и фарфоровой невозмутимости,
иногда говорила:
— Ложкин, прошу… не топчите моё блюдце взглядом.
И потом — подрагивала слегка,
в мечтах и надежде,
что он всё-таки положит себя в неё.
Однажды.
Однажды Ложкин заметил,
как глазурь на её щёчках
чуть помутнела.
Он подался вперёд
и бархатным тоном произнёс:
— Не грустите, мадемуазель.
Из вас не нужно пить —
вами можно дышать.
Ваш жасмин опьяняет.
Фарфоровая Чашечка
чуть наклонилась,
поджав край блюдечка.
То ли от смущения,
то ли от надежды —
что хоть кто-то
увидел её не идеальной,
а настоящей.
И, может быть, никто этого не знал...
но когда ночью все спали,
иногда Ложкин всё же ложился в неё —
тихо, без стука.
Просто чтобы почувствовать,
что даже фарфоровое сердце
может принимать тепло.
Фарфор не звенит громко.
Он просто ждёт,
чтобы кто-то оказался
достаточно тонким —
чтобы его услышать.
