Женева, сентябрь 1898 года...
Елизавета стояла у окна отеля «Бо-Риваж» и смотрела на Женевское озеро, такое серое, холодное, равнодушное. Ей было шестьдесят, но в зеркале она видела древнюю старуху. Впрочем, зеркала Елизавета старалась избегать уже много лет.
— Ваше Величество, — робко проговорила фрейлина Ирма Штаррай, — паром отправляется через полчаса. Может, возьмем экипаж?
— Зачем? — Елизавета повернулась, и Ирма в который раз поразилась: как может быть столько тоски в человеческих глазах? — Мы пройдемся пешком. Свежий воздух мне полезен.
Она всегда говорила о свежем воздухе. О том, что ей нужно двигаться, дышать, быть на свободе... Но разве можно научиться дышать, когда всю жизнь носишь корсет? И речь даже не о том корсете из китового уса, который стягивал ее талию до сорока шести сантиметров, , нет, речь о другом. О золотой клетке габсбургского двора, которая душила ее медленно, методично, ежедневно...
Елизавета помнила, что шестьдесят один год назад она родилась в канун Рождества во дворце отца в Баварии.
«Счастливое дитя», — говорили все, увидев у новорожденной крохотный зуб. Счастливое... Боже, как же они ошибались.
Детство в Поссенхофене было сказкой, такой дикой, вольной и прекрасной. Отец, герцог Макс, был чудаком, который предпочитал путешествия семейному очагу и цирковых акробатов придворному этикету. Маленькая Сиси, так ее звали родные, бегала босиком по траве, лазила по деревьям и устраивала себе личный зверинец. У нее были и попугаи, и белки, и даже медвежонок... Она могла целый день скакать верхом, не зная усталости.
Мать качала головой: «Ты слишком дикая, Сиси. Из тебя никогда не выйдет светской дамы».
Как же она была права, бедная маман...
В пятнадцать лет Елизавету взяли с собой в австрийский городок Бад-Ишль. Её старшая сестра Хелена должна была там обручиться с молодым императором Францем Иосифом, их двоюродным братом. Сиси поехала просто за компанию, просто резвая, загорелая девчонка в обычном дорожном платье.
Она не забудет никогда тот августовский вечер 1853 года. Как Франц Иосиф вошел в гостиную, где сидела Нене в парадном платье, с прической, похожей на архитектурное сооружение... И как его взгляд скользнул мимо, остановился на Сиси, сидевшей в углу. Она почувствовала, как краска заливает щеки, и попыталась спрятаться за веером.
На следующий день император объявил матери - эрцгерцогине Софии, своей тетке и одновременно будущей свекрови:
«Я женюсь на Сиси. Или не женюсь вообще».
...Елизавета, стоя у окна в Женеве, усмехнулась - горько, безрадостно. Тогда, в пятнадцать, ей казалось, что это судьба. Что красивый молодой император влюбился в нее с первого взгляда, и это настоящая сказка... Дурёха. Маленькая наивная дурёха, не понимавшая, что выходит замуж не за человека, а за империю. Не за Франца, а за Габсбургов.
Свадьба в апреле 1854 года была роскошной. Вся Вена ликовала, их молодой красавец-император женился по любви! Но едва Елизавета переступила порог Хофбурга, сказка кончилась.
Эрцгерцогиня София встретила невестку с холодной улыбкой хищницы. Эта женщина правила Австрией через своего сына многие годы, и появление юной, своевольной девчонки из Баварии грозило ее власти. София немедленно взялась за «перевоспитание» невестки.
«Вы должны научиться держать спину прямо, Ваше Величество. Вы должны ходить медленно, плавно. Вы не можете смеяться так громко. Вы не можете говорить, пока к вам не обратятся. Вы не можете выходить из дворца без разрешения. Вы не можете...»
Елизавета задыхалась. Буквально. По ночам она просыпалась с ощущением, что стены спальни сжимаются, что воздуха не хватает, что она умирает... Франц приходил, гладил ее по волосам, целовал, шептал нежные слова. А утром снова уезжал на охоту или запирался в кабинете с министрами.
Он любил ее, да, это правда. Любил всю жизнь, до самого конца. Но он больше любил свой долг.
В первые два года Елизавета родила двух дочерей — Софию и Гизелу. И обеих у нее отняла свекровь. Буквально отняла, она поселила младенцев в дальних апартаментах, наняла нянь, выделила матери «время для посещения». Несколько часов в день. По расписанию.
Когда Елизавета попыталась протестовать, София холодно заметила:
«Вы слишком молоды и неопытны, чтобы воспитывать наследниц империи. Я знаю, что делаю».
А потом случилось то, что Елизавета так и не смогла себе простить до конца жизни.
Весной 1857 года состоялась поездка в Венгрию. Это было первое путешествие, где Елизавета почувствовала себя живой. Венгры приняли ее с восторгом, они не видели в ней церемонную куклу габсбургского двора, они видели живую, красивую женщину. Впервые за три года брака Елизавета улыбалась по-настоящему.
С ними были дочери. И обе заболели тифом, страшным и беспощадным. Двухлетняя София не выжила.
«Это из-за вас, — сказала эрцгерцогиня София невестке. — Из-за вашего легкомыслия. Из-за того, что вы таскали детей бог знает куда».
Она не кричала. Хуже, она говорила тихо, чеканя каждое слово, и оно звучало как приговор.
Елизавета не плакала. Она словно окаменела. Неделями не выходила из комнаты, часами стояла у окна, глядя в пустоту. Когда наконец вышла, в ее волосах появились первые седые пряди. Ей было двадцать лет.
В августе 1858 года она родила сына - долгожданного наследника престола, кронпринца Рудольфа. И его тоже забрала София.
«Будущий император Австрии не может воспитываться баварской истеричкой», — бросила свекровь.
Именно тогда Елизавета поняла: эту войну она проиграла. И начала убегать.
Сначала уехала на Мадейру, под предлогом болезни. Потом была поездка на Корфу, где она построила себе дворец, названный в честь Ахилла, её любимого героя, такого же гордого, такого же обреченного. Корфу стал ее убежищем, ее островом свободы, куда она сбегала от Хофбурга, от душного венского двора, от взглядов свекрови...
На Корфу она могла быть собой. Могла часами скакать верхом, так же бесстрашно, как в детстве. Могла читать Гейне и писать собственные стихи - горькие, полные тоски. Могла вставать на весы по пять раз в день, проверяя, не прибавила ли грамм, ведь красота была ее единственным оружием, единственной властью в мире, где у женщины не было никакой власти.
Сорок шесть сантиметров в талии. Волосы до щиколоток. Четыре часа ежедневно на их расчесывание. Гимнастика, кольца, турник, установленные прямо в спальне... Современники называли ее «самой красивой императрицей Европы». Но сама Елизавета давно не чувствовала себя красивой.
Она чувствовала себя истощенной. Измученной. Старой.
Она искала себя всюду. Выучила венгерский язык и так полюбила Венгрию, что именно благодаря ее усилиям в 1867 году было заключено австро-венгерское соглашение, создавшее двуединую монархию. Венгры боготворили ее. В Вене же говорили, что императрица предала Австрию.
Ездила в Грецию, Турцию, Марокко, Египет... Иногда инкогнито, иногда вообще одна, без свиты. Однажды села на пароход под именем «графини Хоэнемс» и проплыла через весь Средиземноморский бассейн. Франц писал ей нежные письма, полные тоски:
«Когда ты вернешься, Сиси? Мне так тебя не хватает...»
Но она не возвращалась. Потому что дома ее ждала клетка.
А в 1889 году случилось то, от чего Елизавета уже никогда не оправилась.
30 января. Охотничий замок Майерлинг в Венском лесу. Ее единственный сын, тридцатилетний кронпринц Рудольф, и его семнадцатилетняя возлюбленная, баронесса Мария Вечера, были найдены без чувств. По официальной версии Рудольф всё сделал сам.
Почему? Франц Иосиф запретил сыну развестись с женой ради этой баронессы? Или это была инсценировка, преступление, ведь Рудольф был либералом, поддерживал венгерскую оппозицию, мечтал о реформах... Елизавета знала, что сына убили. Но доказательств не было.
Она не присутствовала на похоронах. Не могла. Только через несколько дней спустилась ночью в гробницу капуцинов и провела там всю ночь, сидя у гроба Рудольфа. Говорят, она разговаривала с ним, просила прощения.
За что? За то, что не была рядом, когда он рос. За то, что позволила строгой бабушке превратить его воспитание в казарму. За то, что передала ему «дурную баварскую кровь» - в роду Виттельсбахов было много безумцев, и Елизавета всегда боялась этого наследства.
«Его погубила моя кровь», — повторяла она снова и снова.
После Майерлинга Елизавета окончательно превратилась в призрак. Раздала все свои драгоценности и наряды, оставив только черные траурные платья. Перестала показываться при дворе. Путешествовала еще больше, словно пыталась убежать не от Вены, а от самой себя.
Франц писал. Умолял вернуться. Но она не возвращалась.
Иногда она думала о том, чтобы покончить с собой. Написала завещание еще в 1875 году, почти в сорок лет. Мысли о смерти преследовали ее постоянно. Но она не могла, она не хотела причинить Францу еще одну боль. Он и так потерял сына.
Вместо этого она просто... отказалась от охраны. Путешествовала инкогнито, без свиты, иногда вообще с одной фрейлиной. Словно искушала судьбу. Приглашала ее прийти.
...И вот теперь, в это сентябрьское утро 1898 года в Женеве, Елизавета стояла у окна и смотрела на озеро.
— Идемте, Ирма, — сказала она негромко. — Не хочу опоздать на паром.
Они вышли из отеля. Набережная была многолюдна. Туристы, торговцы, праздные зеваки. Солнце пробивалось сквозь облака. Елизавета шла медленно, корсет так сильно стягивал грудь, что дышать было трудно. Но она привыкла. К трудностям дыхания она привыкла давным-давно.
Вдруг из толпы к ней метнулась какая-то фигура. Мужчина, невысокий, смуглый. Он словно споткнулся, схватился за Елизавету, чтобы не упасть...
И в этот момент его кулак уперся ей в грудь.
Удар был каким-то странным, не сильным, скорее толчком. Мужчина тут же бросился бежать, его начали преследовать прохожие. А Елизавета выпрямилась, поправила прическу.
— Что это было? — растерянно спросила Ирма. — Он хотел украсть у Вас что-то?
— Не знаю, — Елизавета посмотрела на свое платье. — Кажется, нет. Идем дальше, мы опаздываем.
Они дошли до пристани. Поднялись на борт парохода. Елизавета вдруг почувствовала, что ноги ее не держат.
— Ирма... Мне дурно...
Она упала. Фрейлина начала расстегивать ее корсет и увидела на белоснежной рубашке крохотное красное пятнышко. Совсем маленькое, будто укол булавкой.
Елизавету понесли обратно в отель. Врачи суетились, но было уже поздно. Удар был нанесен итальянским анархистом Луиджи Лукени заточенным трехгранным напильником, и ранение оказалось смертельным.
Елизавета угасла через несколько часов, так и не придя в сознание. Ей было шестьдесят лет.
Когда Луиджи Лукени допросили, он гордо заявил:
«Я убил не женщину. Я убил императрицу. Я приехал в Женеву, чтобы убить монарха, любого монарха. Мне было неважно, кого именно. Я хотел подать пример угнетенным».
Ему дали пожизненное заключение. Двенадцать лет спустя Лукени нашли подвешенным в камере. Он сам, так решили власти. Хотя, кто знает...
Франц Иосиф, узнав о гибели жены, не плакал. Он просто сел в кресло и долго сидел неподвижно, сжимая в руках ее последнее письмо. Потом тихо произнес:
«Она меня так и не простила. За Рудольфа. За все...»
Он прожил еще восемнадцать лет до 1916 года. Стареющий император, переживший и жену, и сына, и племянника Франца Фердинанда, убитого в Сараево. Он пережил даже свою империю - Австро-Венгрия развалилась сразу после его смерти.
Иногда вечерами он доставал старые фотографии. Вот Сиси в день свадьбы - юная, смеющаяся, с цветами в волосах. Вот она с детьми. Вот верхом на лошади - смелая, бесстрашная... Самая красивая женщина, которую он когда-либо видел.
«Я так любил ее, — говорил он. — Но я не знал, как ее удержать. Она была как птица, а я посадил ее в клетку. И она всю жизнь билась о прутья...»
Елизавету похоронили в гробнице капуцинов в Вене рядом с сыном, рядом с той самой Софией, крошкой, умершей в два года. Еще при жизни Елизавета говорила, что хотела бы умереть «от небольшой раны в сердце, через которую улетит моя душа».
Это желание исполнилось. Рана была совсем маленькой, всего несколько миллиметров.
Но разве размер раны имеет значение, когда она приходится точно в сердце?
Елизавета Баварская всю жизнь пыталась научиться дышать в мире, где женщине не давали дышать. Она убегала в Венгрию, на Корфу, в стихи, в гимнастику, в бесконечное совершенствование своей красоты... Убегала от долга, от свекрови, от двора, от мужа, который любил ее, но так и не понял.
В конце концов она убежала и от жизни. Хотя, если быть честной, жизнь сама отпустила ее.