Жила-была душа. Жила она не на краю света и не у синего моря, не вблизи гор высоких и не среди дубрав широких, а в обычном городе N. Людей вокруг было много, но с каждым днём чувство сиротства нарастало всё сильнее. Словно одна она одинёшенька на всём белом свете. В толпе, но в полном одиночестве.
Но душа была оптимистка и верила, что это не навсегда. Мол, бродит где-то ещё одна душа. Родственная ей, как сестра близняшка. А лучше, как брат! И когда-нибудь встретятся они, чтобы жить вместе не тужить и сливаться в экстазе общих смыслов.
Всматривалась душа в лица прохожих, ища в каждом встречном и поперечном свою роднулечку да красотулечку. И даже находила в глазах созвучие, а сердце яростнее билось от этих совпадений. Наперсницы, подружки, кавалеры, принцы, рыцари верхом и без коня казались так прекрасны поначалу. Мёдом речи и соли несколько пудов съедалось под бокал шабли.
Шло время, стекая день за днём, как сок лимона, и разъедало кислотой своей иллюзию очарования. Её к кому-то или про неё. Не суть. Года летели, и сменялись дни календаря. Весна топила горы снега, и лето становилось жгучим перцем для кожи и судьбы. Золото листвы снова облетало, и белым заметало дороги к сердцу.
С каждым разом сугробы становились выше, что даже солнце оптимизма с трудом справлялось с этою напастью. И куталась она от холода в одежды масок и обличий, полагая, что яркая обёртка привлечёт внимание и взгляд родной души.
Ей так хотелось этих присных, своих родных и очень близких, что она не замечала, как лепила их из того, что было — снега, палок и малейшего созвучия — оживляя шаткую конструкцию своей же силой и вливая литрами «любовь». А затем наделяла ролью, заполняя всё пространство рядом.
Но и сама при этом она играла роль. Будто в дурной пьесе. На надрыве нервов, обжигаясь вновь и вновь.
Старалась угодить, понравиться и обаять. Оттого порой молчала, не смея вслух сказать, что думает на самом деле. Где-то скрывала чувства и истинность мотивов. А то и притворялась, прикрываясь слоями тех же масок и обличий, чтобы не выделяться инаковостью мыслей. Словно боялась до конца открыться и этим растерять всех тех немногих, кто чудился ещё ей близким.
Но в этом перекрестье личностей, натянутых поверх, всё больше она терялась. Плутала в самолично созданном спектакле, и было невдомёк ей «раздеться» и покинуть сцену насовсем.
Возможно, где-то и бродила её близняшка по родству. Возможно, даже в этом городе и на соседней улице жила. Ходила по утрам в кафе, чтоб выпить чашку кофе, и покупала мандарины к столу на новый год. Но также, как и наша героиня, за жизнь обросла она своими разными одеждами. Запуталась в них и забыла, как быть собою без прикрас. И на созвучие цепляла актёров своего сценария, играла роли, лепила близких из снега, палок и «добра».
Город N смазало дождями. Деревья скинули листву, обнажая суть свою и трепетную душу. Но людям раздеваться страшно. Оно понятно — почему. Не принято, не примут и далее по списку.
Социальная грибница диктует правила, условия, и торг не умолкает ни на миг. Оттого и бродят неприкаянные души, будто призраки. В поисках по-настоящему родных и близких, страдая от непонимания и боли. Снегом всё больше заметает дороги к сердцу, и за «одеждами» не видно огонёк души.
Наверное, печальной получилась сказка. Ведь наша героиня так и не встретила пока близкого человека. Случится это в будущем иль нет, тоже не известно. Иллюзия порой держит крепко. Но как и в любой сказке — всё зависит от самой героини. Разумности её выборов и осознанности пути. Ведь чувство одиночества часто ходит рука об руку с желанием плодить пустое и видеть родных в туманных образах осеннего города.