Лицо Прохора в момент, когда Ксения спрашивает выжил ли его любимый пёс с перерезанным горлом.
И тут занимательный момент вторичной травматики.
Следом за жестокостью, сфомировавшей ядро травмы, сверху формируются нарциссические черты, побуждающие выстраивать красивый фасад и маску вокруг этой хрупкости.
А где она, там вечные качели между я бог — я лох и болото самоабьюза.
Но тут Прохор вывел нарциссическую травму в плюс и построил себе картинку красивой жизни
+ стал амбасадором гедонизма
Как классическая защита от непереносимого аффекта.
Его гедонизм — отчаянная попытка убежать от боли, которую не удалось переработать.
Каждое его проявление и эпатажный поступок как попытка заявить «Смотрите, какой я жизнерадостный и хэйт с манипуляциями мне не по чем!».
Страшно представить сколько выгораний и неврозов положено на алтарь красивой картинки и борьбы с уязвимостью, чтобы кому-то что-то доказать.
Цена этому помимо неврозов на пути — запрет себе быть настоящим, который всегда есть там, где есть токсичный стыд и вина.
А если не быть настоящим, а только бороться, создавая образ праздника, успеха и красивой картинки, не слишком ли высока цена?
Кстати Ксения, тоже прекрасный пример жизни в борьбе со сценарием, имей она другую нервную систему, её жизнь бы прошла в тени гиперконтролирующей матери.
И вот мы подходим к главному, к тому, о чём я постоянно говорю:
Психология и добавление телесной психологии поверх терапии — базовый минимум, а не роскошный максимум...
без них жизнь проходит в запрете быть настоящей (а значит мимо), без них жизнь проходит либо по сценарию, либо по сценарию борьбы со сценарием.
В обоих случаях роль лишь одна — марионетки.
